Книга Мемуары мавра, страница 122 – Лайла Лалами

— Вы пришли, – произнес он отрешенно.

— Ты бросил нас! – воскликнул Кастильо.

Его голос прозвучал тонко, а легкая гнусавость придавала ему совсем детское выражение, о чем он прекрасно знал, но чего никак не мог исправить.

— Ничего подобного. Я убежал от каранкавов.

— А мы? Ты не подумал, что будет с нами?

— Вам опасность не грозила. Они убили моего брата. Следующим они убили бы меня, если бы я не сбежал.

— Но они могли убить нас из-за тебя. Ты совсем об этом не подумал?

— Я оставил тебя с Эстебанико, который говорит на их языке и понимает их нравы. Я знал, что он найдет способ выбраться из их лагеря. И вы благополучно добрались, разве не так?

— Меня не это беспокоит, и ты это знаешь.

— Я уже достаточно наслушался твоих обвинений, Кастильо. И, кстати, это племя немногим лучше.

Теперь Дорантес повернулся ко мне и начал перечислять свои жалобы, загибая пальцы: игуасе заставляли его таскать хворост в огромных количествах, отчего у него на коже оставались глубокие порезы и невыносимо болела спина; они взяли его охотиться на оленей на весь день, и он так устал, что уснул еще до того, как приготовили ужин; они пили какую-то смесь, от которой сидели пьяными допоздна, плясали и пели так громко, что ему никак не удавалось выспаться; они принимали и даже чествовали содомитов, хотя их стоило бы изгнать.

— Поэтому и от игуасе я тоже собираюсь уйти, – сказал он в заключение.

— Как мило с твоей стороны сообщить нам об этом заранее, – буркнул Кастильо.

— Зато ты не сможешь потом сказать, что тебя не предупреждали, – парировал Дорантес.

Кастильо медленно покачал головой, и я подумал, что Дорантес был то ли слишком горд, то ли слишком глуп, чтобы признать, что его обида была оправданна. Я слушал перебранку своих спутников, а сам тем временем думал, действительно ли игуасе настолько суровы, как говорил Дорантес. Только что совершив один пугающий побег, я не чувствовал в себе готовности к новому. Что будет, если игуасе станут жестоко с нами обращаться? Что, если мне снова придется бежать? Неужели я обречен скитаться от племени к племени, всякий раз опасаясь за собственную жизнь? Возможность бесконечного изгнания навалилась на меня с такой силой, что я был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы не чувствовать себя брошенным на произвол судьбы.

Но когда на следующий день игуасе взяли нас охотиться на оленей, я обнаружил, что, в отличие от остальных племен, с которыми мы жили до этого, они долго бежали за оленем, иногда три или четыре часа, а потом пытались убить его копьем. Пусть это был и тяжелый труд, но он хотя бы не требовал искусного обращения с луком и стрелами. Нам с Кастильо удалось убить молодого самца, и вкус его мяса, зажаренного на костре, сполна окупил затраченные усилия. Что же до другой жалобы Дорантеса, то москиты в этих местах были столь многочисленны и кровожадны, что отгонять их удавалось, только сжигая сырое дерево. Дым прогонял их, но от него слезились глаза. Ночью нам приходилось по очереди поддерживать костер, но и в этом не было ничего невозможного.

И все равно Дорантес настаивал на том, чтобы уйти в другое племя, где его не будут заставлять так много работать, как у игуасе. Едва закончились весенние дожди, он начал готовиться к уходу. Он сделал себе небольшую сумку из обрезков оленьей кожи и наполнил ее орехами, полосками вяленого мяса и прочей провизией в дорогу.