Книга Мемуары мавра, страница 160 – Лайла Лалами

Сумаррага был тучным мужчиной с редеющими каштановыми волосами и близко посаженными глазами, взгляд которых метался по залу, пока он обращался к пастве. В его голосе слышалась смесь усталости и негодования человека, который давным-давно познал великую истину, хотя остальные вокруг слишком слепы, чтобы ее признать. Его усталость не оставляла места для четверки героев, виновных в воровстве и молчанием своим соучаствовавших в грабежах, избиениях и насилии. Его гнев не оставлял места для индейцев, не желавших, чтобы ими правили чужаки. Слушая его, я начал понимать, зачем он переодел нас в набедренные повязки и выставлял нас такими безгрешными. Он тоже хотел рассказать историю наших приключений по-своему.

— Восславим Господа, – произнес Сумаррага; его голос стал громче, разносясь высоко над алтарем и отражаясь от него в огромный зал. – Восславим Господа, ибо в этом есть урок для тех, кто способен его принять. Некоторые жители Новой Испании, хоть их сердца и посвящены Господу, обходятся с индейцами настолько ужасно, что об этом не хочется даже и рассказывать. Это горькая правда о людях, живущих на окраинах империи, вдали от наставляющей Церкви. Но эти четверо христиан, которых вы видите сегодня, были посланы, чтобы напомнить нам о правильном пути. Мы должны нести индейцам послание мира. Мы должны научить их ценностям усердного труда и кротости. И тогда они потекут к нам, как многочисленные толпы в Италии стекались к святому Франциску.

Выходит, епископ хотел превратить нас в инструменты великой миссии – обращения индейцев в христианство, не прибегая к дулам солдатских мушкетов. Но меня поразила ирония того, что он взял меня за образец в этой миссии. Что бы он подумал о том, чем я занимался на самом деле? Я перенял индейскую медицину и сделал ее своей. Я принял их обычаи в одежде, говорил на их языке и женился на их женщине. Я был так же далек от представления епископа о хорошем христианине, как и любой индеец. В этой недостроенной церкви, в окружении статуй пророков и святых, я размышлял о том, зачем Всевышний создал в мире столько разнообразных верований, если хотел, чтобы мы все молились Ему одинаково? Эта мысль не приходила мне в голову, когда я мальчиком учил наизусть Священный Коран, но по мере того, как я все дольше жил среди индейцев, я начал понимать, насколько по-настоящему тесны рамки понятия о единственной истинной вере. Не было ли разнообразие наших религий, а не их единство, тем уроком, который хотел преподать нам Аллах? Безусловно, в Его власти было бы наделить нас одной верой, если бы Он того пожелал. Теперь сама мысль о том, что существует всего один набор историй для всего человечества, казалась мне странной.

— Помолимся, – провозгласил Сумаррага.

На миг собор погрузился в молчание. С течением времени в зале становилось жарко, а теперь от запаха горящих свечей воздух стал и вовсе удушающим. Я пытался удержаться от соблазна, но не смог. Я чихнул. Потом снова. И снова. Чихал я с такой силой, что в глазах выступили слезы. Кабеса-де-Вака наклонился на своем месте и недовольно посмотрел на меня, но я был не в силах сдержаться. Моя голова запрокинулась, и я чихнул еще сильнее. Некоторые вокруг меня закашлялись. В разных частях зала заскрипели скамьи и подушки сидений, но чихание не унималось. Мне казалось, будто вся паства уставилась на меня.