Книга Мемуары мавра, страница 30 – Лайла Лалами

Девушке, которая всю свою жизнь провела, согнувшись над вышивкой, рассказы музыкантов казались слишком красивыми, чтобы быть правдой. Но шайтан, будь он проклят, продолжал искушать ее. Любопытство так терзало ее, что она тайком сделала один лишний кафтан, для себя, и, когда музыканты пришли за заказом, девушка надела бесценный кафтан и пробралась за ними во дворец.

Музыканты не обманывали! Дворец ослеплял. Разинув рот, девушка оглядывалась вокруг. Сводчатые потолки и цветастые ковры совсем не походили на то, что она видела в городе. Десятки гостей сидели на диванах, и слуги подносили им яства на серебряных блюдах одно за другим. Но пока девушка зачарованно рассматривала окружающие ее богатства, вошел султан. В темном тюрбане и длинной зеленой мантии, величественный, как и подобает монарху. Он сел на трон и щелкнул пальцами, требуя вина и развлечения.

Музыканты вышли вперед. Зал затих при виде великолепных кафтанов, хотя султан едва обратил на них внимание. Каждая из женщин взяла в руки свой инструмент – флейту, гембри, кеманчу. Надеясь скрыть свой обман, девушка взяла лютню. Она ничего не смыслила в музыке и не могла даже предположить, что выбрала самый сложный из всех инструментов. Едва музыканты заиграли, султан нахмурился. Кто осмелился играть в его присутствии столь неблагозвучно? Сами музыканты остановились и принялись оглядываться. И девушка, глупо продолжавшая дергать струны, была разоблачена.

Стража султана набросилась на нее, избила и вышвырнула из дворца. В изорванном кафтане, босая, с переломанными руками, девушка вернулась домой, где тетя попыталась вылечить ее. Но переломы срослись неправильно, и бесценные пальцы девушки так и остались искалеченными. И она больше не могла вышивать изысканные узоры, которые принесли ей славу.

Рассказ матери подошел к концу. Только тогда я заметил, что она закончила лущить бобы и высыпала их в горшок. Кухня наполнилась ароматом мясной похлебки. Брат уснул у меня на коленях, свесив ноги и продолжая сжимать мой палец, мокрый от его слюны.

Мать приучила меня к сказкам, в которых мне легко было представить себя, поэтому я молча задумался над рассказом о вышивальщице и султане. Был ли я вышивальщицей, которой следовало довольствоваться собственным даром и не искать недосягаемого? Или это была история о моем отце? Не походил ли он на султана, который так ценил развлечения, что не заметил таланта вышивальщицы? Я этого не понимал, а спрашивать у матери не стал, потому что она ответила бы, что сказки – не загадки и не имеют простых ответов. Я понимал только, что камень на моем сердце стал легче, потому что мамины рассказы всегда развлекали меня, принося при этом утешение.

— У тебя найдется рассказ на всякий случай жизни, – сказал я.

Я хотел сделать комплимент, хоть и замаскировал его под жалобу.

— С сынами Адама никогда не происходит ничего нового, – ответила она. – Все уже когда-то прожито и все уже рассказано. Жаль только, что мы этих рассказов не слушаем.

Зейнаб в тазике с водой смыла с рук тесто и взяла у меня Юсуфа.

— Хлеб готов, – сказала она мне.

Но я все еще пытался понять смысл рассказа о вышивальщице. Если я как она, то в чем мой талант? Состоит ли он в том, чтобы стать нотариусом, или это может быть что-то… что угодно… другое?