Книга Служить и защищать, страница 34 – Наиль Выборнов, Семен Гражданцев

Они и остались стоять с довольными лицами. А я вытащил рацию и проговорил:

— Диспетчер, это 12-Адам-34. У меня триста четырнадцатый. Запрашиваю подкрепление по коду 1. Угол Бадлонг и Семьдесят Восьмой.

Я представил, как они там сейчас ржут. Сперва вызывал на наркосделку, а теперь на эксгибиционизм.

— Принято, 12-Адам-34. Машина будет через пятнадцать минут.

Патруль приехал быстрее, уже через тринадцать, благо у меня были часы, пусть и дешевые и от непонятного бренда. Трэвис и Деймон все это время взахлеб обсуждали, как станут крутыми на районе, и заверили, что ни в коем случае не сдадут меня, даже если их будут пытать. И что я вообще крутой коп, и они знали об этом с самой первой встречи.

Короче, арест для них был чем-то вроде достижения. Когда патрульная машина наконец приехала, я передал парней подоспевшим коллегам, коротко объяснив ситуацию. Офицеры удивленно приподняли брови, услышав про эксгибиционизм, да еще и парный, но спорить не стали. Погрузили их и увезли в участок.

А я пошел дальше по своему маршруту. Выписал несколько штрафов по дороге, оставил еще одно уведомление об эвакуации.

Время шло. Удивительно, но даже эта шутка с эксгибиционизмом мне не улучшила настроения. Слишком уж паршиво все шло в последнее время.

Сильнее всего сказалось понижение в социальном статусе. Был детективом, а если учесть, что еще и в отделе нравов, так вообще элитой. А теперь снова топчу улицу в форме. Причем ногами, мне даже патрульной машины не выдали и напарника.

Таких, как я, здесь называют foot beat, это что-то среднее между постовым и участковым, если на наш манер. Принимаешь жалобы у населения, слушаешь, что они говорят, но при этом бродишь по улицам. Еще и штрафы выписываешь за парковку, как гаишник. А, как известно, мент гаишнику не кент.

Короче, это действительно понижение, причем серьезное. И когда я только попал в это тело, когда узнал, что мне надо платить алименты, и что я за несколько месяцев не раскрыл ни одного дела, и меня должны были понизить, я с этим не смирился. Я боролся, раскрыл два громких дела, пожалуй, самых громких в семьдесят седьмом участке за этот год. Или за долгие годы.

А теперь вот это вот.

И я впервые почувствовал, что готов сломаться. Может быть, уехать из штата? Собрать вещи, благо там и собирать нечего, забрать Рэмбо и Владимира, погрузить все в «Шеветт», да дать по газам. Хотя вряд ли я смогу уехать на этой машине достаточно далеко, и закиплю уже где-нибудь в Барстоу.

Да и меня все равно не уволят, даже если я попытаюсь сделать это по собственному желанию. Пока разбирательство идет, нет такого варианта. Потому что меня наказать должны, если оно закончится не в мою пользу.

А что делать, чтобы избежать наказания? Закрыть Гольдберга только если, какие еще варианты. Только вот он — продюсер с чертовски длинными руками и толстым кошельком, а я даже больше не детектив.

Я проходил мимо магазинчика, возле которого была телефонная будка, там же, где я услышал разговор двух негров про товар.

Мне вдруг захотелось позвонить Саре, тем более, что я знал ее рабочий номер. Поддержка от женщины сейчас была бы совсем не лишней. А еще она, наверное, посмеялась бы с этой истории про баскетбольные карточки и про эксгибиционизм.

Я покопался в карманах и не нашел ни одной мелкой монетки. Похоже, что забыл переложить. Достал бумажник — там были только купюры по одному, по пять и по двадцать.