Книга Кукловод, страница 2 – Александр Домовец

— Ладно, мужики, – сказал он, вставая. – Пойдём, покурим. И вообще, хватит о глобальном. Давайте лучше о бабах, пока они на кухне.

Тут очень кстати вернулись женщины с горячим. Выпили за именинника, заговорили о детях и футболе, потом стали танцевать, и в итоге день рождения удался на славу.

Однако наутро Иван Ильич проснулся с ощущением, что в голове сидит заноза. Вспомнив свою вчерашнюю импровизацию, он даже фыркнул: «Что за бред, вроде и выпили немного». Но… задумался всерьёз.

Захаров был человеком незаурядного ума. Историческое образование, полученное в МГУ, развило привычку системно мыслить, усилило врождённую потребность думать и анализировать. Всё непонятное он расценивал как интеллектуальный вызов и не жалел сил, чтобы докопаться до решения. Диссертацию он когда-то не защитил из одного лишь отвращения к сопутствующим бюрократическим процедурам, руководить школой отказался по той же причине. Работа рядовым учителем вполне устраивала Ивана Ильича, потому что оставляла достаточно времени для книг и письменного стола.

Сев за этот стол после дня рождения, Захаров сам себе сформулировал задачу.

Дано: огромная страна, объём несчастий которой, начиная с исторических пелёнок, адекватен её величине. Требуется: найти корень бед. Понять закономерность, объясняющую чудовищный переизбыток войн, эпидемий, социальных катаклизмов, «прописавшихся» на гигантской территории.

С этой минуты прежняя жизнь Ивана Ильича закончилась. Началась новая, о чём он тогда ещё не подозревал.

Несколько месяцев он сначала в голове, а затем и на бумаге выстраивал известные факты, в поисках новых просиживал в библиотеках, рылся в книгах. Но – не выстраивалось. Гипотеза, позволявшая рациональным путём объяснить существующую ситуацию, не складывалась. Постепенно Захаров приходил к мысли, что такой гипотезы не может быть, потому что её не может быть никогда. «Умом Россию не понять…».

На его месте любой давно уже махнул бы рукой. Но Захаров был упорным человеком. Однажды его осенила простая вроде бы догадка, требовавшая, впрочем, немалого мужества. Раз нет рационального решения, значит, есть решение иррациональное. Если угодно, лежащее за гранью существующих представлений об окружающей действительности. Просто вместо вопроса «Почему?» надо спросить иначе: «Кто?» И тогда он с невольным страхом вернулся к апокалиптическому видению, мелькнувшему в голове среди праздничного застолья.

«Чушь, бред, шизофрения,» – говорил себе Захаров. «Мистика!» – вторил сидящий в нём историк-материалист. Но в широком смысле гипотеза Ивана Ильича понятию «материализм» не противоречила. Просиживая ночами за бумагой и книгами, листая в голове исторические эпохи, мысленно присматриваясь к личностям в париках и камзолах, суконных кафтанах, военных френчах и строгих костюмах, Захаров неторопливо строил теорию, которая объясняла всё: от татаро-монгольского ига до умопомрачительной инфляции, вмиг догола раздевшей страну, только что объявившую себя суверенной. Теперь всё складывалось.

Порой он сам отказывался верить в то, что выходило из-под его пера. Семибоярщина, пугачёвский бунт, союз императора Павла I с Наполеоном, казнь Александра II народовольцами, позор Цусимы – всё получало шокирующе-новое, но логическое объяснение. Иногда Захаров ощущал себя художником, который взялся отреставрировать банальный натюрморт и вдруг обнаружил, что верхний слой краски маскирует полотно гиганта Возрождения…