Книга Полонез, страница 44 – Александр Домовец

— А именно?

— Вы собственными руками создали чрезвычайно пикантную ситуацию. Нападение на английского дипломата Гилмора и его деньги, разбросанные к радости оборванцев, затем появление на авансцене лидера польских эмигрантов профессора Лелевеля… Ни секунды не сомневаюсь, что уже завтра о деньгопаде будет говорить весь Париж.

— Ещё как…

— Но этого мало. Надо, чтобы историю расписали парижские газеты, причём в нужном для нас русле. И чтобы непременно прозвучал вопрос: что, собственно, связывает помощника английского посла Гилмора с его денежным саквояжем и председателя Польского национального комитета?

Каминский смотрит на меня с интересом.

— А как вы думаете этого добиться?

— Есть некоторые возможности… — бросаю загадочно.

— Странный вы человек, — говорит вдруг Каминский вроде бы ни к селу, ни к городу, пристально глядя на меня.

В глазах стоит невысказанный, однако легко читаемый вопрос. Спешу удовлетворить законное любопытство своего товарища.

— Человек как человек, — произношу медленно. — Такой же шляхтич и патриот, как и вы. И так же, как вы, если понадобится, готов отдать жизнь за родину.

Надеюсь, что звучит не слишком высокопарно. Во всяком случае, не обманываю и душой не кривлю. Ни в части шляхетства и патриотизма, ни в части готовности пожертвовать ради родины жизнью.

— Патриотов я видел много, — говорит Каминский с бледной улыбкой, — но вы какой-то… не такой.

— А я патриот разумный, без фанатизма, — откликаюсь, пожимаю плечами. — Родину, знаете ли, каждый любит по-своему. Одни шумно, другие негромко. Одни на словах, другие на деле. Надеюсь, мы с вами из тех, других.

И, резко меняя тему разговора, говорю с жалобной интонацией:

— Слушайте, пан Войцех! Может, наконец, поужинаем?

— Непременно! И выпьем тоже…

Отпустив министров, Луи-Филипп удалился в свои покои, соединённые с кабинетом небольшим переходом. Он очень ценил эти апартаменты, где всё было уютно и удобно, где каждая вещь знала своё место, где красота и гармония обстановки располагали к отдыху и рождали хорошее настроение. Изящная оттоманка, пушистый персидский ковёр, картины с античными сюжетами на стенах поверх шёлковых обоев, обитое тканью тёплого коричневого цвета любимое кресло… И впервые хотелось разнести всю эту красоту вдребезги.

Сдержав порыв, король опустился в кресло, вытянул длинные ноги и, расстегнув душивший позолоченный воротник мундира, подумал вдруг: надо выпить. Много. Как это случалось в годы эмиграции. Вышибить из головы тяжкие мысли… Позвонил в колокольчик.

— Вина! — резко велел появившемуся лакею.

И неприветливый тон, и выражение гнева на обрюзгшем лице были странными для обычно сдержанного, доброжелательного монарха. Не в духе нынче был он, совсем не в духе…

Королём Луи-Филипп стал почти случайно. Герцог Орлеанский, отпрыск младшей ветви Бурбонов, он долгие годы провёл в заграничных скитаниях и вновь приехал на родину лишь после падения Наполеона. Людовик Восемнадцатый вернул ему огромные земли отца, казнённого в годы революции. Реставрация сделала Луи-Филиппа пэром Франции и одним из крупнейших землевладельцев страны. Прекрасное было время, — спокойное, изобильное. С поистине буржуазным пылом (откуда, спрашивается, он взялся в родовитейшем французском дворянине?) будущий монарх прилежно трудился над увеличением и без того несметного состояния, которое исчислялось многомиллионной суммой. О троне он и не помышлял. Ему было хорошо и без трона.