Книга Особая война, страница 100 – Сергей Иванович Зверев

Саша. Живой. Несколько исхудавший, с темными кругами вокруг глаз, но целый, невредимый, стоял у землянки и о чем-то говорил с Сеней Бурсаком. Сначала мир для Зои сузился до одной точки. Звуки пропали, оставив лишь оглушительный звон в ушах. Она не могла дышать. Она не верила. Это была галлюцинация, больное порождение измотанной психики.

Но вот он обернулся, и его взгляд встретился с ее взглядом. И тогда в глазах Зои вспыхнул целый мир. Все сомнения, вся боль, вся скорбь — все это разбилось вдребезги о яростную, ослепительную волну счастья. Казалось, в ее широко распахнутых глазах вспыхнуло солнце.

Зоя сейчас не думала. Не вспомнила ни про условности, ни про свидетелей, ни про устав. Ее тело отозвалось раньше разума. С тихим, срывающимся всхлипом, похожим на смех и плач одновременно, она бросилась к нему. Не стесняясь, не думая ни о чем, она буквально взлетела ему на шею, обвив его руками так крепко, будто хотела убедиться, что это не призрак, а живой Саша. И сразу же, не отрываясь, закрыв глаза, засыпала поцелуями его щеки, лоб, виски, уголки губ — все его лицо, смывая поцелуями пыль дорог и копоть боя. Это были не поцелуи влюбленной, а нечто большее — это было причащение к жизни, возвращение самой важной части ее самой, это было молчаливое «ты жив, ты здесь, ты со мной».

И в этот момент из-за спины Саши поднялся особист Сорока. Всего пару дней назад он с каменным лицом и ледяным голосом убеждал Зою, что на войне нет и не должно быть места «глупостям» и «слабостям», что любовь — это роскошь, которую они не могут себе позволить, что сердце должно быть холодным, как сталь оружия. Он видел, как она сжимала кулаки, пытаясь спрятать дрожь, и как ее взгляд говорил, что она не согласна с его догмами.

И сейчас он видел это же самое упрямство, вырвавшееся на свободу в виде бури чувств. Сорока смотрел на них несколько секунд — на трясущиеся плечи Зои, на ее счастливое, заплаканное лицо, прижатое к щеке Канунникова, на его руки, крепко обнимающие ее в ответ.

И вместо очередной лекции о дисциплине капитан Сорока просто отвернулся. И на его обычно непроницаемом, строгом лице дрогнули уголки губ, сложившись в едва уловимую, но самую настоящую добрую улыбку. Улыбку понимания, улыбку, в которой было что-то человеческое, давно забытое. Он промолчал. В этот раз он промолчал, признав, что есть на свете силы сильнее любых уставов и сильнее самой войны.

…Лагерь на новом месте, среди бескрайних болот, еще не обжился. Воздух, густой и влажный, пахнет болотной травой, сырым деревом и дымом, который только-только начал вползать в печные трубы старых бараков. Отряд, измотанный переходом, раскидывал скудный скарб по полуразрушенным домишкам, оставшимся от давно заброшенных торфяных разработок. Но жизнь в нем закипела сразу. Особенно после того, как из чащи стали выходить те, кто отстал в том последнем бою, кто пробивался к своим по окольным тропам. И сам командир отряда Петр Васильевич, и лейтенант Канунников. И новые бойцы, которые остались прикрывать отход товарищей, — Тарас Савченко и Григорий Турчик. Чуть не сбив с ног Бурсака, сын Турчика Володя бросился к отцу с криком «папа!».

Встречи были не такими, как у Зои с Сашей, — не бурными, не стремительными. Женщины замерли на мгновение, вцепившись взглядами в знакомые фигуры. В их глазах не было ослепительного всплеска — там разгорался ровный, глубокий и бесконечно надежный свет, как от прогорающих углей. Словно в их внутреннем мире, затянутом туманом тревоги, вдруг проступил ясный, твердый берег. Муж жив, а значит, все пройдет, перемелется. И войну, и любую нужду выдержим, если он жив.