Книга Особая война, страница 17 – Сергей Иванович Зверев

Бурсак не стал возражать командиру, но, когда они с Николаем подошли к опушке, Сеня заявил:

— Ты думаешь, что из-за каждого вот такого случая нападения немцы будут переворачивать весь городок? Очень сомневаюсь, чтобы из-за полицаев они так напрягались. Понимают же, что убить их могли не партизаны или подпольщики, которые готовят диверсию в городе, а просто люди, которые ненавидят предателей. Во всем мире не любят предателей, это же закон.

— Ты давай не храбрись лишний раз, Сенька, — строго сказал друг. — Осторожность еще никому не мешала.

— Не хочешь опять в лагерь попасть? — мрачно спросил Бурсак, вспоминая время, проведенное в немецком Аушвице.

— Не хочу время терять, хочу использовать каждый день, чтобы с врагом сражаться, — ответил Лещенко. — А лагерь нам с тобой не грозит. Нас теперь сразу вздернут на виселице посреди площади.

Присматриваясь к мастерским, к рабочим железнодорожникам, партизаны заметили, как работают эти люди. Ясно, что не от хорошей жизни они пошли работать на оккупантов — нужно что-то есть, чем-то кормить семью. Видно было, что атмосфера царит напряженная в мастерских, где ремонтируется подвижной состав. Этих же рабочих немцы используют для ремонта путей на мосту. Интересно, что рабочие, которым разрешалось устраивать перекуры каждые два часа, собирались в курилке — специально отведенном месте — и курили молча, почти не глядя друг на друга. Иногда вполголоса о чем-то говорили, но сразу замолкали, когда появлялся мастер-немец. Мастер, кстати, относился к русским рабочим с пренебрежением, его боялись. И стоило ему появиться в последнюю минуту официального перекура, как все вскакивали, бросали окурки и спешили на свое рабочее место.

На следующее утро партизаны отправились на местный рынок потолкаться среди людей, попытаться услышать их разговоры.

— Ты веришь, что рабочие из мастерских захотят нам помогать? — спросил Бурсак. — Или думаешь, что они за кусок хлеба и из-за страха за свои семьи смогут нас выдать фашистам?

— Ты, Сенька, слишком просто рассуждаешь, — покачал головой Лещенко, остановившись у пустого прилавка и внимательно осматриваясь по сторонам.

— Почему? — не понял Бурсак, останавливаясь рядом и закуривая.

— Да потому что в жизни так просто не бывает. Люди выживают, они без защиты остались один на один с врагами, они не знают, что происходит на фронте, а враг наверняка пичкает население ложной информацией, что Советского Союза больше нет, что взяты Москва, Ленинград. Как им быть, особенно тем, у кого на руках дети, больные родственники? А то, что не сразу согласятся помогать, если мы прямо обратимся, так и тому есть объяснение. Они же в нас увидят первым делом провокаторов из полиции или гестапо. Думаю, тут на оккупированной территории остались люди битые-перебитые, хлебнувшие горя по самые ноздри. Не нам с тобой их осуждать.

— Мы с тобой тоже хлебнули немало, — мрачно возразил Бурсак.

— Немало, — согласился Лещенко. — Да только у нас с тобой не висит на шее ребенок, жена или мать-старушка. Мы сейчас на этой территории свободны и отвечаем только за самих себя, можем смело воевать и не думать, как там ребенок в наше отсутствие и принесем ли мы сегодня домой еды, чтобы никто в семье не умер от голода.

— Смотри! — Бурсак вдруг наклонил голову и показал кивком в сторону женщины, пытавшейся обменять на продукты пуховый платок. — Да не на нее, а рядом, рядом с ней!