Книга Особая война, страница 54 – Сергей Иванович Зверев

Тени из-под стекла прорывались наружу. Они были без лиц, только сапоги и глубокие стальные каски, надвинутые так низко, что не видно глаз и даже половины лица. И поэтому Зоя видела лишь нижние челюсти — квадратные, выпяченные вперед. Они двигались, будто что-то жевали или выкрикивали. И их голоса сливались в один гулкий лай, как тогда, когда ее запихивали в вагон поезда в Польше: «Юде! Партизан!» Она бежала, а они шли не спеша, потому что стеклянное небо сужалось, сходилось в тоннель. В конце тоннеля горел огонек. Это была печка в землянке, там, в Польше, близ городка Освенцим. Их землянка. Там ждали свои.

Но ноги стали ватными, тяжелыми, как будто к ботинкам прилипли целые сугробы. Она оглянулась, и стекло под ногами превратилось в лицо гестаповца, выдававшего себя за доктора, — ухмыляющееся, мокрое от талого снега. Его усы и бородка были настоящими, колючими, как проволока, а его руки тянулись к Зое. Она пятилась от него, шла. Внезапно она уже не шла, а лежала под елью, прижавшись щекой к мху. Мох был прохладным и живым. Он шептал ей старые лесные сказки на языке хвои и ветра. «Спи, дочка, спи», — шептал мох, и это был голос матери. А потом сквозь этот шепот пробивался резкий металлический скрежет — это мать точила камнем лезвие косы.

Девушка пыталась крикнуть, что она здесь, что она Зоя, что надо предупредить отряд, но из горла вырывался лишь хрип и пар. Пар складывался в буквы, в слова: «Москва… донесение…» Буквы были липкими и таяли, не долетев до веток. Потом пришла ворона. Огромная, как ночной бомбардировщик. Она села на сук напротив и смотрела одним круглым стеклянным глазом. В этом глазу отражалось не небо, а карта с красными флажками вокруг Москвы. Ворона каркнула, и это был звук взведенного затвора. «Все кончено, партизанка», — сказала она человеческим, усталым голосом Яшки.

Но тут из-под снега вырос молодой березовый побег. Он был хрупким, зеленым, и на его единственном листочке дрожала капля воды. Он коснулся ее лба, и жар на секунду отступил. Зоя вспомнила запах домашнего хлеба, смех ребят из отряда, твердую руку Саши Канунникова, вкладывающую в ее ладонь патроны. Это было реально. Это было сильнее бреда. Зоя из последних сил сглотнула ледяной комок и потянулась к березке. Но ветка обернулась штыком, холодным и острым.

Сон и явь сплелись в тугой горячий клубок. Она уже не понимала, где стеклянное небо под ногами, а где промерзлая земля партизанской тропы. Где лай овчарок, а где вой метели в соснах. Одно оставалось ясным, как тот березовый листок: надо встать. Дойти. Предупредить. И она, не открывая глаз, заставила свое ватное, пылающее тело двинуться вперед, в кромешную тьму марта, на ощупь, туда, где должен быть огонек избы лесника.

— Ничего, жар уже начал спадать, — послышался рядом хорошо знакомый и такой родной голос Елизаветы. — Я ей губы смачиваю водой. Ей пить надо больше. Сейчас бы бульона куриного.

Зоя с трудом открыла глаза и увидела потолок дома лесника, лицо Елизаветы, которая сидела рядом с ней на кровати, отжимая влажное полотенце, которое снова положила на лоб больной девушки. Зоя чувствовала, что во рту пересохло, а в голове звенело так, как будто там было пусто, как в молочном бидоне.

— Очухалась, болезная? — улыбнулась Елизавета. — Ох и напугала же ты нас всех.