Книга Между строк, страница 63 – Коллин Гувер

Мы обе молча смотрим на дверь. Я растерянно гадаю, что именно с Эдди не так и почему. Или все наоборот: это мы с мамой какие-то неправильные? Сложно сказать. Переглянувшись, мы обе покатываемся со смеху.

— Да уж, Лейк! Где ты их только берешь?

— Сама удивляюсь. Она классная, да?

Мы откидываемся на спинку дивана, и мама гладит меня по голове.

— Давай поступим так, как она сказала. Задай мне какой-нибудь вопрос. Я постараюсь ответить.

Я сразу задаю самый главный:

— Ты умираешь?

— Мы все когда-нибудь умрем, разве нет?

— Это был мой вопрос. Ты обещала отвечать нормально.

— Наверное, да. Скорее всего, – помедлив, наконец признает мама.

— Сколько тебе осталось?

— Лейк, давай я сначала все тебе растолкую. Так ты будешь лучше представлять, с чем мы имеем дело.

Она встает, идет на кухню и садится за стойку. Жестом приглашает меня сесть рядом, а сама берет ручку, листок бумаги и начинает что-то быстро писать.

— Рак легких бывает двух типов: немелкоклеточный и мелкоклеточный. К сожалению, у меня мелкоклеточный, он распространяется быстрее.

Мама схематично изображает легкие.

— Мелкоклеточный рак имеет две формы: ограниченную и распространенную. У меня была ограниченная форма. То есть все раковые клетки находились здесь, вот на этом участке. – Она ставит на одном из легких точку. – Там у меня нашли опухоль. За несколько месяцев до смерти вашего отца у меня стали появляться симптомы, он заставил меня сделать анализы, и биопсия показала, что опухоль злокачественная. Мы все разузнали про врачей и в итоге решили, что правильней будет переехать в Мичиган, потому что в Детройте живет один из лучших специалистов по лечению МРЛ. Это решение мы приняли с ним вместе и…

— Мам, погоди.

Она кладет ручку.

— Дай мне одну минуту. Господи, чувствую себя как на уроке биологии!

Не выдержав, я хватаюсь руками за голову. Она столько месяцев с этим жила… И теперь говорит о своем раке так, будто учит меня печь торт!

Я иду в ванную, а мама остается на кухне и терпеливо ждет моего возвращения. Плеснув в лицо холодной водой, я смотрю на свое отражение в зеркале – впервые со вчерашнего вечера – и прихожу в ужас. Ну и вид! Волосы всклокочены, тушь растеклась. Глаза опухшие.

Смыв косметику, я прохожусь расческой по волосам и иду обратно на кухню – слушать мамин рассказ о том, как она будет умирать.

Она поднимает на меня вопросительный взгляд, и я киваю: мол, давай, я готова. Сажусь напротив.

— Через неделю после того, как мы решили переехать в Мичиган, поближе к врачу, ваш папа умер. На меня столько всего навалилось… Похороны, дом, все остальное… Я попыталась выбросить из головы свои проблемы. И три месяца не ходила к врачу. – Она медлит, затем продолжает чуть тише: – За это время рак распространился. И дал метастазы. – Мама отворачивается и смахивает слезу. – Я винила себя в смерти вашего папы. Когда он узнал о диагнозе, его сердце не выдержало горя.

Она уходит обратно в гостиную, встает у окна и задумчиво смотрит на улицу.

— Почему ты ничего мне не сказала? Я же могла помочь, мам. Ты не должна была справляться с этим в одиночку.

Она прислоняется к стене и смотрит на меня.

— Теперь я это понимаю. А тогда… Тогда я все отрицала. И злилась. Может, надеялась на чудо, не знаю. Дни превратились в недели, недели – в месяцы. И вот к чему все это привело. Три недели назад я опять начала химиотерапию.