Книга Босс. 45 – баба ягодка опять, страница 80 – Арина Арская

Я смотрю на него.

Он щурится на меня.

Жду.

Про себя начинаю отсчёт. Раз. Два. Три.

Сейчас он скажет спасибо. Должен сказать. Я его сытно и вкусно накормила. Я приютила его дочь.

Четыре. Пять. Шесть.

Обязан сказать: «Вкусно, Вер».

Или: «Спасибо, Позднякова».

Или хотя бы: «Неплохо».

Семь. Восемь. Девять.

Молчит. Сволочь.

Щурится на меня, и в этом прищуре разгорается его будничная наглая, медвежья самоуверенность. Ни капли благодарности. Ни грамма признательности.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Ладно. Если по прошествии минуты я не услышу от него слов благодарности, что мои пельмени были восхитительны, то я…

Я беру с вешалки у плиты кухонное полотенце. Льняное, с вышитыми петухами. Складываю его вдвое. Кладу рядом с собой на стол.

Я Мистера Медведя этим полотенцем так отметелю, что он точно будет с мольбой о помощи ползти по коридору к входной двери.

Он замечает, то что кладу рядом полотенце… Бровь ползёт вверх.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

— Слушай, Позднякова, — вдруг говорит он, и голос его звучит неожиданно относительно ровно. — А всё-таки очень жаль, что ты меня не ревнуешь.

Я делаю последний глоток чая и медленно ставлю кружку на стол.

— Что? — переспрашиваю, и голос звучит хрипло.

Он широко и самодовольно улыбается, обнажая ровные, белые, слишком идеальные зубы.

— Я бы хотел, чтобы ты меня ревновала, — признаётся он.

Я приподнимаю бровь.

— Какие из вас признания попёрли, — иронично хмыкаю я.

Он резко подаётся вперёд. Упирается локтями в стол. Скалится.

— Я, вероятно, завтра даже и не вспомню о моих признаниях, — говорит он, и в голосе проскальзывают пьяные, хвастливые нотки. — В этом и прелесть, Позднякова. Я могу быть честным. А завтра ничего не вспомню. Значит — ничего и не было. Значит — я ничего не говорил.

Снова откидывается на спинку стула. Довольный. Сытый. Пьяный. Непробиваемый.

Смотрю на него. На этого высокомерного подлеца, который только что сожрал мои пельмени и даже не сказал спасибо.

И вдруг понимаю: я устала. Устала от этой его роли чванливого мерзавца без стыда и совести.

Это всё пустое. Это всё защита.

Я хочу узнать, какой он этот медведь. Что у него внутри. Какое у него сердце. И что у него действительно в сердце когда сидит напротив меня сытый, пьяный и такой хвастливый.

Я хочу его вскрыть как консервную банку и посмотреть, что там.

Я поднимаюсь со стула. Пересаживаюсь на тот, что стоит ближе к нему.

Он вскидывает бровь выше.

— Какие-то мелкие у вас признания, Михаил Валентинович, — говорю я тихо.

Смотрю ему в глаза и не моргаю.

— Мелкие? — он усмехается. — Неужели ты решила, что я после миски пельменей растаю и признаюсь тебе в любви?

Его улыбка становится кривой. Противной. Липкой.

— Это кто ещё мелко плавает, Позднякова.

Я молчу.

— Может, тебе для слов о любви постараться получше? — он снова усмехается, и в этой злой усмешке. — Постараешься, например, под столом?

Он ждёт моей реакции. Ждёт, что я возмущусь, вскинусь, начну защищаться.

Но я не защищаюсь.

Я понимаю, что его агрессия — его броня.

Он сейчас растерян. Он не ожидал, что я его накормлю. Не ожидал, что посажу на своей кухне, как родного. Не ожидал, что буду смотреть на него вот так без осуждения, без претензий, без требований.

Со Снежко вот всё понятно. Она хочет красивой жизни. Хочет его денег, его статуса, его имени и ради этого готова на всё: молчать, улыбаться, прогибаться.