Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 144 – Юлия Арниева

— За полгода до того я узнал, что мой сын промышляет контрабандой. Не все — не про Уолтера, не про сиятельных покровителей, — но достаточно, чтобы понять главное. И я сказал ему… — Он коротко, невесело усмехнулся своему отражению в стекле. — В роду Хавершемов за четыреста лет скопилось предостаточно грязи, Катрин. Мы интриговали, стрелялись, разоряли соседей, покупали судей и проигрывали в карты то, что не имели права проигрывать. Но торговать с врагом, пока Англия воюет, — такого в нашем роду не бывало прежде. Я сказал ему это и добавил, что подобный позор… — он выговаривал слова медленно, одно за другим, точно зачитывал приговор, — … что подобный позор смывается только смертью. Через несколько месяцев мне доложили, что судно моего сына пропало со всей командой и грузом.

В кабинете стало очень тихо. Было слышно лишь, как за окном с карниза мерно капает вода.

— Вы винили себя в его гибели?

— Вот еще. — Граф обернулся; подбородок его был вздернут на привычную высоту, но глаза выдавали остальное. — Чарльз был слаб, а судя по тому, что вы рассказали, — еще и неимоверно глуп. Умный человек, получив такое послание, порвал бы с сообщниками. Глупец разыграл собственную смерть и остался в их руках — только без имени и без прав. — Он вернулся к креслу и сел; трость поставил между колен и сложил на ней обе руки, как делал всегда в самые тяжелые минуты. — Пять лет я жил с мыслью, будто отправил сына на дно собственной рукой. Теперь выясняется, что я отправил его всего лишь в Филадельфию, где его добили другие. Не знаю, Катрин, какая из этих вин тяжелее. Полагаю, взвешивать их — занятие для моих бессонниц, а не для нашего разговора. — Он посмотрел на письма, потом на меня. — Ваши выводы логичны. Я пришел бы к тем же, будь у меня ваши бумаги и ваша голова. Вопрос в другом: что вы намерены теперь с этим делать?

— Занять умы лорда Ярмута и графини Уэстморленд делами поважнее заботы обо мне, — ответила я.

Граф приподнял бровь.

— И у вас есть возможность это устроить?

— Полагаю, да, — сказала я, думая о человеке, который вместе со мной разглядывал каменных тамплиеров и говорил, как опасно знать лишнее о сильных мира сего.

— Что ж, я не возражаю. — Граф произнес это спокойно, точно визировал бумагу. Затем он взглянул на шкатулку, и что-то в его лице изменилось. — Один вопрос, Катрин. Вдова знает? Что в этих письмах и куда они пойдут?

— Берит сама передала их мне, Артур. Она рассудила, что такие бумаги способны стать плахой или щитом, но ей самой не под силу определить, чем именно. И просила меня лишь об одном: чтобы прошлое отца не бросило тени на Эдмунда.

— Не бросит. — произнес граф твердо. — Позор отцов не переходит на детей, пока жив хоть кто-то, способный встать между этой грязью и мальчиком. В Хавершем-холле таких людей теперь двое. — Он побарабанил пальцами по трости и, чуть помедлив, добавил: — Умная женщина эта Берит… мой сын не заслуживал такой жены. Впрочем, подозреваю, она разглядела это раньше меня.

— Вы понимаете, чем это может обернуться, Артур. Если делу дадут ход — заговорят о Хавершемах. Контрабанда, мнимая смерть, все эти письма… И еще одно: вам ведь была выплачена страховка за погибшие корабли.

— Пусть говорят. — Он пренебрежительно пожал плечами. — Нашему имени скандал не повредит: оно пережило измену Тюдорам, две опалы и моего деда, о котором я не рассказываю дамам. А страховые выплаты я верну до последнего шиллинга — невелика потеря, зато эти деньги перестанут жечь мне руки. — Он помолчал и прибавил будничным тоном: — Уберите бумаги, Катрин и достаньте карты. Я, представьте, соскучился по пикету: ваша мисс Фрейзер хороша, но она играет, чтобы выиграть, а вы чтобы поговорить. В мои годы это ценишь куда больше.