Книга Наследие Льва, страница 23 – Ирина Серебрянская

— Провалился, — бормотал он, избегая их глаз. — Чёртов ручей, берег подмыт… Еле вылез. Заблудился в этих каменных мешках…

Лев подошёл к нему вплотную. Не сказал ни слова. Просто вглядывался в его лицо, в его бегающие глаза, потом медленно опустил взгляд на его сапоги. Сапоги были мокрые. Но брюки выше колен — почти сухие. Человек, провалившийся в ручей, вымок бы полностью.

Лев поднял глаза на Влада. В его взгляде не было вопроса. Была холодная, окончательная констатация лжи. Он не спросил: «Где ты был?» Он просто смотрел. И Влад под этим взглядом съёжился, прошептал: «Я же говорю, упал…»

— Идём обратно, — резко оборвал его Лев, разворачиваясь. — Быстро.

Обратный путь был молниеносным и молчаливым. Лев шёл так быстро, что Арина и Влад едва поспевали, спотыкаясь о корни. В теснинах оврага он больше не прикрывал её спиной. Он был впереди, как таран, расчищающий путь, его спина выражала теперь не защиту, а ярость. Ярость от того, что его подозрения подтвердились. Что угроза была не только извне, но и внутри.

Арина же, идя следом, чувствовала не страх, а странную, чёткую ясность. В её памяти ярко горело воспоминание: его спина, прикрывающая её от неведомой опасности. Жест, в котором не было ни расчёта, ни сомнения. Только чистая, животная необходимость защитить свою. И это «своя», пусть на мгновение, в ту секунду тишины над оврагом, была она.

Теперь, глядя на его взвинченную, гневную фигуру, она понимала: его ярость направлена не на неё. Она направлена на того, кто посмел нарушить покой его стаи. И в этом, против всех правил и логики, они были с ним по одну сторону баррикады.

Утро ворвалось в Поселение не светом, а криком. Пронзительный, женский, разрывающий предрассветную тишину. Крик жены Влада, не обнаружившей мужа в постели.

Арина, уже одетая и просматривавшая фотографии из оврага на планшете, выскочила на крыльцо как раз в тот момент, когда Лев, словно возникший из самой земли, уже мчался в сторону избы Влада. Его лицо было страшным. Не гневным — окаменевшим в предчувствии беды.

Она побежала следом. У раскрытой настежь двери столпились перепуганные люди. Внутри рыдала жена, а на столе, как обвинительный акт, лежала нетронутая кровать. Староста, кривясь, сообщил Льву:

— С вечера не ложился. Говорил, на утреннюю зорьку пойдёт… Ружьё его на месте. Рюкзака нет.

Лев не стал слушать дальше. Он развернулся и побежал к восточному рубежу, к тому самому ручью, где они были вчера. Арина, не раздумывая, последовала. За ними потянулась толпа — сначала несколько человек, потом больше, пока не собралась почти половина Поселения.

Они нашли рацию на рассвете. Она валялась на самом краю ручья, втоптанная в грязь, её корпус был разбит, антенна отломана. Не потеряна. Разбита с силой. Рядом — глубокий, нечёткий след от падения или борьбы, смываемый уже текущей водой.

Тишина, повисшая после этого открытия, была громче любых криков. И её нарушил голос Вешняка, протопившийся сквозь толпу:

— Вот! Вот до чего дожили! Сначала Сашку нашли, теперь Влада! Чужаков к себе пустили — они лезут в наши дела, следы путают, а по ночам, глядишь, и похищают!

Слово «чужаки» прозвучало как искра в пороховой бочке. Десятки глаз, полных страха и ненависти, уставились на Арину. На неё одну. Потому что её люди из РЭБА сидели в своём фургоне, а она стояла здесь, рядом с Львом, как живое воплощение принесённой извне беды.