Книга Наследие Льва, страница 66 – Ирина Серебрянская

И когда волны наслаждения накрыли их, они были не бурными, а тёплыми, разливистыми, смывающими последние остатки ледяного страха. Он не кричал. Он просто прижал её к себе, крепко-крепко, зарывшись лицом в её шею, и его тело содрогалось в немом, счастливом рыдании. Она гладила его волосы, его спину, шептала слова утешения, которых он так ждал все эти ужасные дни.

Они заснули, сплетённые так тесно, что, казалось, уже никогда не смогут разъединиться. Его рука покоилась на её животе, защищая, оберегая. Испытание было пройдено. Оно не сломило их. Оно сплавило воедино ещё крепче. И теперь, в этой тишине, под его тяжёлой, надёжной рукой, Арина знала — они готовы к чему угодно. Потому что самая страшная буря уже была позади, а они — всё ещё вместе.

Тишина в спальне была особой — густой, насыщенной, словно сотканной из сдерживаемого дыхания, тихих стонов и щелчка зажигалки в соседней комнате, где Света заваривала очередную порцию травяного чая. Воздух пахнет мёдом, влажными полотенцами и чем-то глубоким, первозданным — жизнью, стоящей на пороге.

Арина опиралась на груду подушек, её светлые волосы были тёмными от пота, лицо — бледное, но не от страха, а от невероятной концентрации. Она не кричала. Она работала. Её пальцы сжимали простыню, потом расслаблялись, следуя ритму схваток, который задавала её собственное тело.

Валентина, спокойная и непоколебимая, как скала, стояла у ног, её голос был тихим якорем в море боли: «Дыши, солнышко. Тихо. Он уже на пути. Хорошая девочка».

Алиса, с непривычно серьёзным лицом, подавала тёплую воду, поправляла одеяло, ловила каждое движение Валентины, учась.

Лев не мог быть просто наблюдателем. Его место было здесь, у изголовья. Он стоял на коленях на паркете, и эта поза — великан, склонившийся перед чудом, — была красноречивее любых слов. Его огромная, испещрённая шрамами рука держала крошечную, влажную ладонь Арины. Он не говорил пустых слов утешения. Он просто был. Его присутствие было живой стеной между ней и всем миром, твёрдой опорой, в которую она могла упереться.

Его лицо было маской, под которой бушевал вулкан. В глазах, обычно холодных и оценивающих, плескалась буря: немой ужас от её боли, яростное желание забрать её себе, бессилие, которое сводило челюсти в твёрдый комок. Каждый её сдавленный вдох отзывался в нём физическим ударом.

— Лёва, — выдохнула она в перерыве между волнами, и её губы дрогнули в подобии улыбки. — Не сжимай так… кости целы ещё…

Он мгновенно ослабил хватку, но не отпустил. «Прости», — прошелестело у него в горле, но звук не вышел.

Часы потеряли смысл. Время измерялось биением их сердец и накатом новых схваток. Потом Валентина сказала то, чего все ждали и боялись одновременно: «Сейчас, Арина. Сейчас родишь. Собери все силы. Лев, поддержи её».

И он поддержал. Он обнял её за плечи, прижав к своей груди, давая опору. Арина вскрикнула — первый раз за все часы — коротко и яростно. И в следующую секунду в комнате прозвучал новый звук. Резкий, чистый, требовательный. Плач.

Тишина взорвалась жизнью.

— Мальчик, — объявила Валентина, и её голос впервые дрогнул от счастья. — Здоровенький, крепкий мальчик.

Она быстро, ловкими движениями обтерла крошечное тельце, завернула в мягкую нагретую пелёнку и… замерла, глядя на Льва.