Книга Последнее слово шамана, страница 2 – Иван Цуприков

— Попробую. – Отставив в сторону кружку, Муравьев встал и пошел к печи. – Каша уже готова, давайте ужинать.

— Да, да, давай, – согласился с ним Кузьма. – Миша? – посмотрел он на своего товарища, сидевшего у окна. – Обязательно поешь и во всем слушайся дядю Витю. Понял?

Резкий запах разваренной гречневой крупы вызвал у Михаила сильное слюноотделение, и он невольно от этого начал причмокивать ртом, словно уже смакуя разварившуюся гречку, в которую хозяин избы только что положил большой кусок серого смальца. Его правая часть губы, крупная, на ней хорошо остались видны белые метки от швов, и поэтому Михаилу, чтобы открыть рот, приходилось больше опускать нижнюю челюсть. Он этого стеснялся и поэтому в свое время долгие часы, сидя у зеркала, учился сильнее раздвигать левую часть губы. И вот сейчас, причмокивая, он по привычке сильно открывал левую часть губ, что заметил Виктор, но сдержал улыбку и вовремя отвел глаза в сторону, чтобы Степнов не заметил внимания Муравьева к его некоторым несуразностям.

Закрыв кастрюлю, Виктор укутал ее в старый дырявый темно-синий свитер и начал легонько потрясывть, приговаривая:

— Медвежий смалец, он силу дает, Миша. Силу! Может, и на вкус наперво он покажется тебе противным, но ты, Миша, признавай его как лекарство. Вот как. А со временем привыкнешь к нему и к его запаху. – Он с улыбкой посмотрел Степнову в глаза. – Да-да. Миша.

Степнов, смутившись, натянул на лицо что-то наподобие улыбки.

— Давай кушай, кушай. – И, сняв с кастрюли крышку, черпая большой деревянной ложкой из нее кашу, накладывал ее в алюминиевую глубокую миску, стоявшую на столе рядом со Степновым.

— Пробуй, понравится?

Набрав немного каши в свою деревянную ложку, Михаил поднес ее к губам и, принюхиваясь к ней, обжегшись горячим паром, идущим от крупы, резко убрал нос.

— Не любишь кашу? – спросил старик.

Михаил не ответил. Приоткрыв рот, взял с краю ложки несколько крупинок и начал их, пожевывая, посасывать во рту.

— Вот те да, – урывками поглядывая на Кузьму, уселся на скамью Муравьев.

— Ты это о чем? – не понял Филиппов.

— Да так, – отмахнулся Муравьев, – вспомнилось кое-что. – И, подмигнув Степнову, уселся за стол.

А Михаил действительно кушал кашу как-то необычно. Наберет полную ложку крупы, поднесет её к губам, задержит на несколько секунд у открытого рта, дуя на нее, а потом начинает вдыхать в себя идущий из нее белесый пар и только после этого снимает губами первый слой верхних крупинок и рассасывает их, как конфеты монпансье.

— А-а. – Заметив внимание Муравьева к Степнову, Кузьма приблизился к уху старика и стал шептать: – Так у него ж губа была порвана сбоку с мышцами щеки! Я когда вытаскивал его из машины, думал, что он уже все: нижняя челюсть раздроблена, с ушей кровь. А Чурсин взялся – и, посмотри, как будто ничего у Мишки и не было-то, восстановил челюсть у парня. Два перелома на ней было, кости лба были сломаны, собрал его из нескольких частей, скрепил…

— А кто это, Чурсин? – поинтересовался Муравьев.

— Голова медицинская, я тебе скажу. Нейрохирург. К нему сюда из Екатеринбурга, Тюмени люди едут… И он ставит их на ноги. Ты вот его не знаешь, а он, вот, о тебе наслышан, ты у нас тоже звезда. Когда ему про тебя хотел рассказать, так он сразу тебя по имени назвал и по отчеству. Про тебя хант ему рассказывал, Колька Осипцов.