Книга Крушение Турмфальке, страница 139 – Сергей Трифонов

— Владимир Яковлевич, Савельева направляю к вам.

Генерал-полковник вплотную подошёл к вытянувшемуся по стойке «смирно» Савельеву и, положив ладони на его плечи, спросил:

— Просьбы имеются?

— Так точно, товарищ генерал-полковник, две.

— Давайте и коротко.

— Жена у меня там, в Германии, старший лейтенант, военный переводчик, в положении она.

Абакумов сделал в блокноте пометку.

— Решим. Демобилизуем. Поможем с работой. Вторая просьба.

— Можно с собой забрать моего водителя, старшину Кулешова?

Абакумов взглянул на Вадиса. Тот согласно кивнул головой.

— Забирайте. Удачи вам, подполковник.

Войдя в кабинет генерал-майора Барышникова, Савельев мгновенно по привычке записал в памяти: сорокапятилетний мужчина среднего роста, плотный, шатен, большой лоб, прямой нос, выразительные очертания мягких губ и подбородка, облачён в модный тёмно-синий костюм из дорогого бостона, белую сорочку, синий галстук в мелкую бордовую горошинку, хорошие ботинки. Красив. Глаза! Глаза умного, тонкого, очень уставшего человека.

Генерал был легендой Смерша. Весной сорок третьего года контрразведчики Смерш под руководством Барышникова провели чрезвычайно успешную операцию по дезинформации противника, убедив командование Вермахта в недостаточности советских сил и средств в районе курско-орловской дуги. Это позволило советскому командованию скрыть подготовку решительного летнего наступления Красной армии и организовать разгром гитлеровских войск на Курской дуге. С сорок четвёртого года Барышников руководил 3-м отделом главка, занимавшимся борьбой с агентурой противника. Теперь же Абакумов вменил ему в обязанности ещё и весь военно-промышленный комплекс Германии, доставшийся Красной армии после победы.

— Здравствуйте, товарищ Савельев. – Барышников ждал его, прохаживаясь по кабинету и просматривая на ходу какие-то документы. – Прошу садиться. Давайте без чинов и званий.

В дверь постучали. Дежурный офицер поставил на стол два стакана чая в мельхиоровых подстаканниках, сахарницу и тарелку с сушками.

— Я читал ваше личное дело, поэтому без предисловий. Будем пить чай и говорить о целях вашей опергруппы, её задачах, особенностях их выполнения, о возможных и непредвиденных проблемах, о ваших новых подчинённых, о немцах и ещё о многом другом.

Десятого мая Баура доставили в Познань и поместили в 1-е хирургическое отделение эвакуационного госпиталя № 2805 при лагере № 173 ГУПВИ НКВД с диагнозом «сквозное пулевое ранение правой голени с повреждением костей, осложнение газовой инфекцией». Через два дня его оперировали, ампутировав треть голени.

Придя в себя после операции и узнав об ампутации части ноги, Баур не впал в депрессию, как многие немцы, лежавшие с ним в госпитале и лишившиеся разных конечностей, не кричал от бешеной боли, не выл по ночам, не скулил перед медперсоналом, выклянчивая морфий. Он терпел. Порой ему казалось, жизнь оставляла его, медленно, грамм за граммом, покидала искалеченное тело. Порой ему виделось, будто дух его выскальзывал из израненного тела, повисал в полуметре над ним и его, Баура, глазами наблюдал над мучениями, но глаза эти не выражали ни сострадания, ни жалости, ничего, просто наблюдали.

Когда Баур приходил в сознание, его мозг включал картинку первого допроса во Франкфурте-на-Одере, во фронтовом госпитале для военнопленных. Он вспоминал слова русского контрразведчика: «…Вас ждёт нелёгкая судьба военнопленного, которую обременят два обстоятельства: вы – личный пилот Гитлера, вы – генерал СС». И ещё: «Рекомендую вести себя корректно и лояльно. Займитесь чем-либо. Вырезайте из дерева, клейте, вяжите, вышивайте, наконец. Делайте что угодно, но делайте». Эти слова русского офицера лучше всякой анестезии действовали на Баура, помогали превозмогать чудовищную боль, заставляли думать и думать о способах преодоления унизительного положения военнопленного, мечтать об освобождении.