Книга Кровь и золото погон, страница 102 – Сергей Трифонов

Юденичу удалось договориться с властями Латвии и Эстонии пропустить через свою территорию сформированный еще при поддержке германцев крупный отряд светлейшего князя полковника А. П. Ливена. На его основе сформировали полнокровную пехотную дивизию. Армия активно пополнялась офицерами, прибывавшими из Финляндии и германского плена.

Конный полк Павловского отвели на отдых и доукомплектование, разместили в палаточном лагере в двух верстах южнее Нарвы на берегу одноимённой реки, ставшей естественной границей между Россией и Эстонией. Офицеры и нижние чины получили английское обмундирование и обувь, полк пополнился добротным конским составом расформированных по Компьенскому соглашению германских гусарских и драгунских полков. Круглосуточно дымили эскадронные полевые кухни. По приказу командира полка повара кормили личный состав щами из ирландской мороженой баранины и наваристой пшённой кашей с жареным датским беконом без всякой меры. Кавалеристы впервые за три месяца ели досыта и спали как убитые.

Август стоял душный, влажный. Периодически небо затягивалось низкой облачностью, моросил тёплый дождь. Ласточки стаями носились у самой земли, предвещая затяжную непогоду.

Павловский сидел на берегу Нарвы под брезентовым навесом. Для командира бойцы соорудили стол из неведомо откуда притащенной двери и водрузили её на четыре берёзовых пня. Вместо стульев стояли ящики от орудийных снарядов. Павловский ел щи и наблюдал за своими кавалеристами, купающими в реке лошадей.

«Тишина-то какая, — думал Павловский. — Прям как у нас в Новгороде, на торговой стороне. Как там матушка? Больше года от неё нет известий. Да и какие известия через фронт? Гуторов вон тоже из дома ни весточки не получал, хотя и в контрразведке служит. Кстати, надо бы как-то встретиться с Иваном, больше месяца не виделись».

Из-за спины возникла голова, словно у арапа поросшая густыми чёрными волосами, смоляными усами и стриженой бородой, с тяжёлой золотой серьгой в правом ухе. Голова проскрипела прокуренным голосом:

— Так что, вашвысокобродь, кашки не желаете?

Павловский с досадой ответил ординарцу, нет, теперь считай уже адъютанту, Хлебову Ивану Григорьевичу, донскому казаку, недавно произведённому из вахмистров в подхорунжего:

— Я тебе, чёртова бестия, сколько раз повторял: нет больше «их высокоблагородий». По чину нужно обращаться, по чину, подхорунжий.

Хлебов виновато шмыгнул носом, безобидно прокаркал:

— Слушаюсь, господин подполковник. А кашки-то не желаете? Под рюмочку, да с малосольным огурчиком? — Его хитрющие глаза заискрились добрым, преданным огоньком.

— Спасибо, Иван Григорьевич, сыт я. Ты лучше вот что, собери своих донских, поговорить с ними требуется.

— Сей секунд. Будет исполнено, господин подполковник.

Сотня донских казаков очутилась в его полку при необычных обстоятельствах. К отряду Булак-Балаховича во время зимнего отступления из Латвии прибилось много кубанских, терских и донских казаков, отказавшихся служить украинскому гетману Скоропадскому, а затем Петлюре, и волей судьбы оказавшихся в Литве и Латвии. С конным полком Булак-Балаховича они участвовали в летнем наступлении белых, но когда был взят Псков, донские взбунтовались, не приемля партизанский стиль командования и бандитские методы поведения балаховцев. Генерал Родзянко принял мудрое решение, переведя казаков в драгунский полк Павловского.