Онлайн книга «Кровь и золото погон»
|
Приказом генерала Н. Н. Юденича от 22 января 1920 года Северо-Западная армия ликвидировалась. Во время отступления почти восемь тысяч человек, в основном мобилизованные жители, дезертировали из армии и остались на советской территории. В боях за Гдов и Ямбург в плену у красных оказалось без малого полторы тысячи офицеров, большинство из которых красные расстреляли. Эстонское правительство цинично заявило, что кормить интернированных русских даром не будет, в республике не хватает продовольствия для самих граждан. Поэтому пятнадцать тысяч полураздетых и голодных солдат и офицеров в зимнюю стужу погнали на принудительные работы по валке леса и очистке дорог. Так в молодом государстве, спасённом белой армией от коммунистического режима, закладывались «демократические» принципы отношения к русским. Офицеры устраивались, как могли. Те, кто имел валюту и золото, уехали в Финляндию, Швецию, Францию… Некоторые подались в Крым, к генералу Врангелю. Основная масса офицеров рассеялась по всей Европе, пополнив ряды таксистов, грузчиков, официантов, строителей, чернорабочих… Но много было и тех, кто на свой страх и риск вернулся в Советскую Россию. Павловскому в очередной раз повезло. Когда он с остатками разгромленного полка в Крещенский сочельник переходил границу, при обыске эстонцы не обнаружили вшитые в шинель ордена и последний десяток золотых империалов. Это радовало. Не радовало будущее. Шагая вместе со штабс-капитаном Гуторовым и своими верными казаками-донцами в колонне, направлявшейся в барачный лагерь под Нарвой, Павловский лихорадочно соображал: что делать? куда податься? Пробираться на юг, в Крым, не хотелось. Он там никого не знал. И дела у генерала Деникина тоже шли не лучшим образом. Да и от матушки далеко. Случись что, никакая весточка не долетит. Ехать в европейские страны — денег не было. На дурацкие предложения Гуторова — вернуться в Новгород — он даже внимания не обращал — это верный расстрел, чекисты хлеб даром не ели, он в этом убедился не раз. Надо думать, думать и думать. Лучше, конечно, думать в тепле и сытости. Он поёжился от холода и мокрого снега, забивавшегося за воротник шинели. По булыжной мостовой громко зацокали копыта. Сзади и справа от колонны. Павловский сразу определил по звуку: строевые, кавалерийские. И в этот же момент услышал: — Полковник Павловский?! Голос показался знакомым, он обернулся. На прекрасном арабском скакуне гнедой масти сидел генерал Булак-Балахович, в новой шинели, не английской, а офицерского образца из дорогого драпа, перетянутой ремнями. На левом боку — простая казачья шашка, на правом, на ремне — тяжёлая деревянная кобура «маузера». Генерал излучал уверенность и надёжность. Его окружал десяток крепких, до зубов вооружённых бойцов в чёрных овчинных папахах, коротких полушубках, обутых в новые валенки. Павловский вышел из колонны. Тут же подбежал эстонец-конвоир и, тыча штыком, стал злобно орать, видимо, требуя вернуться в строй. Один из охранников Булак-Балаховича наехал конём на конвоира, пригрозив плетью. Генерал выпрыгнул из седла, взял по руку Павловского, отвёл в сторону. — С наступающим вас Крещеньем! Какие планы, господин полковник? Чем намереваетесь жить? Павловский смущённо ответил: — Честно сказать, не знаю, господин генерал. |