Книга Полет Пустельги, страница 176 – Сергей Трифонов

Кети Хойзерман была в хорошем настроении. Она извинилась перед Савельевым за свое поведение при их знакомстве, объясняя свою несдержанность обычным страхом.

— Если бы вы знали, господин подполковник, что мы наслышались о зверствах русских. Я боялась изнасилования, боялась, что меня просто ограбят и убьют. В вас, — улыбаясь, она обвела рукой Савельева, Сизову, младшего лейтенанта Иванова, старшину Кулешова, — я увидела совсем других русских. Вам, фрёйлейн обер-лейтенант, — Кети дотронулась до плеча Сизовой, — и вам, господин подполковник, — она сделала книксен Савельеву, — я желаю счастья и любви.

— Будьте и вы счастливой, Кети, — за всех ответила Сизова.

Младший лейтенант Иванов усадил Хойзерман на заднее сиденье, положил рядом коробку с продуктами, сам занял командирское место и, приняв забавно-величественный вид, приказал Кулешову:

— Вперед!

Старшина Кулешов лихо рванул с места и погнал машину по Берлин-Буху в сторону центра. Ему очень хотелось побыстрее выполнить приказ, развести немцев и вернуться к столу. Он знал, как только офицеры завершат застолье, старшина Кухаренко все припрячет. И не достанется тогда бедному Кулешову ни кусочка шпика, ни колечка колбасы. Младший лейтенант Иванов всю дорогу кокетничал с Хойзерман, веселил ее анекдотами и разными байками. Когда машина остановилась у дома Кети, Иванов подхватил коробку с продуктами, помог немке выбраться и проводил ее до квартиры. Через минуту он весь сияющий выскочил из подъезда и радостно объявил Кулешову:

— Остаемся! Фрёйлейн Хойзерман приглашает нас на кофе.

— Я тебе останусь! — завопил старшина, схватил Иванова за рукав кителя и рывком втащил в «виллис». — Дон Жуан хренов. У себя кофе напьемся. Поехали!

За столом в столовой остались Грабин с Савельевым.

— Ну, вот и все, дорогой мой тезка. — В голосе Грабина звучала нотка грусти. — Мы с тобой наконец закончили войну. А знаешь, сегодня я почувствовал опустошение в душе. Это как в работе краснодеревщика. Делаешь, делаешь годами дорогой гарнитур, каждую линию в фактуре дерева знаешь, запах его стал родным. А закончишь, пустота внутри остается. Будто душу свою вместе с гарнитуром заказчику отдал.

— У меня такое же состояние, товарищ полковник. Конечно, это здорово, что мы смогли так быстро следствие завершить. Но, честно говоря, очень хочу вернуться в университет.

— Я тебя понимаю. Хотя и не одобряю. Ты стал настоящим профессионалом. Твой опыт государству нужен. Сам знаешь, у контрразведчиков, как у сталеваров, непрерывное производство. А работы после войны только прибавится, уж ты мне поверь.

Грабин закурил, оглянулся по сторонам.

— Знаешь, друг мой любезный, вожди приходят и уходят, а разведка и контрразведка остаются навсегда.

— С этим согласен. Не согласен с другим. Контрразведка не должна бороться со своим народом, с идеями, чувствами и эмоциями людей. Не инквизиция же мы в самом деле. Вы поглядите, сколько десятков тысяч бойцов и командиров за годы войны мы в лагеря и в штрафбаты отправили. Главным образом за что? За минутную слабость человека, за слово, оброненное в сердцах, от холода, голода, боли, ошибок командования, от письма, полученного из голодного тыла. Сколько же дивизий расформировано и снято с фронта нашими руками? — Савельев разлил по стаканам водку. Выпили, не закусывая. — Надоело, когда меня боятся. Все чаще становится стыдно называть контору, в которой служу.