Книга Полет Пустельги, страница 64 – Сергей Трифонов

— Добрый вечер, господин Баур.

Надо сказать, немцы вообще любят любую форму. А когда вы одеты в форменный китель, сшитый из дорогой шерстяной ткани, на рукавах которого сияют золотые шевроны лицензированного пилота гражданской авиации, да на вас еще до блеска начищенные кожаные ботинки из Цюриха, вы становитесь эталоном успешного баварца. Вас уважают. О вас идет молва, как о человеке порядочном, работящем, с которого нужно брать пример. В послевоенной Германии, где разрастался экономический кризис, росла безработица, рушилась уверенность миллионов немцев в лучшую жизнь, такие люди, как я, представляли собой некую неоновую рекламу успеха и надежды на возрождение страны.

Работа и Доррит были двумя составляющими моей счастливой жизни. Любовь к Доррит, охватившая меня подобно горячке весной девятнадцатого года, превратилась в глубокое чувство. Ее красота и нежность, мягкий и ровный характер, доброжелательность и приветливость легкой, невидимой паутиной опутали меня и завлекли в какой-то светлый кокон, в котором мне было уютно и радостно. После ежедневных полетов я мчался к Доррит с букетом цветов. Ее глаза, излучавшие лучики любви и преданности, прикосновение к ее ладоням включали во мне тысячи маленьких генераторов, пропускавших через мое тело волны электрических разрядов. Мы страстно любили друг друга.

Весной двадцать второго года Доррит окончила университет и стала работать ассистентом врача в детской больнице Красного Креста. После долгих сомнений и нелегких переговоров с отцом, истинно верующим католиком, она переехала ко мне. Доррит была прекрасной, ни с кем не сравнимой любовницей, преданным другом и замечательной хозяйкой. Наша квартира сияла чистотой и свежестью, наполнена духом любви и комфорта. Я видел, что Доррит, как и я, была счастлива.

Доррит дарила мне не только любовь и ласку. Она многому учила меня. Честно говоря, за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь, наполненную главным образом лихорадочным познанием физико-математических и технических наук, войной и ежедневной тяжелой работой летчика гражданской авиации, я как человек культурный не состоялся. Доррит, подобно талантливому скульптору, ежедневно и терпеливо ваяла из меня образованного немца. Мы часто бывали в книжном магазине Дистля у отеля «Регина». Доррит покупала для нас книги Гёте, Шиллера, Гейне, Гофмана, Гёльдерлина, Арндта, антологию рыцарского романтизма. Я заново перечитал, воспринимая совершенно по-новому, «Страдания молодого Вертера», «Герман и Доротея», «Фауст» Гёте. «Валленштайн», «Орлеанская дева» и «Вильгельм Телль» Шиллера вызвали во мне не только огромный интерес к немецкой классической литературе, но и породили наши споры с Доррит о таких христианских и гуманистических ценностях, как доброта, сострадание, любовь к ближнему. Я пытался доказать, что все это устарело. Современный мир жесток и требует от людей силы воли, стойкости, твердости, а зачастую и жестокости. Доррит видела силу мира в доброте и любви, всепрощении и терпимости. Когда же я горячился и пытался настаивать, она нежно обнимала меня за шею, покрывала мое лицо поцелуями, увлекала меня в постель и после страстной любви шептала:

— Вот это и есть наш мир. Им движет любовь. Все остальное от лукавого. — Как тут было не согласиться.