Книга Ожоги, страница 124 – Сара Парецки

— К черту все это. Если бы вам действительно не хотелось меня беспокоить, отравлять мне жизнь, вы бы не ходили сюда каждую неделю. — Он не поднимал глаз от кружки.

Я села напротив, ударившись при этом голенью о холодильник, когда отодвигала от стола замызганное кресло.

— Вам, наверное, действительно кажется, что я слишком уж вмешиваюсь в вашу жизнь. Но это лишь потому, что, кроме меня, у вас не бывает посторонних. И тем не менее у вас есть враг, мистер Селигман. Кто-то поджег вашу гостиницу, кто-то убил миссис Доннели. Я просто хочу остановить этих людей, пока они не пошли дальше, не добрались до вас, например.

— А я хочу, наконец, остановить вас. Чтобы вы никогда больше не добрались до меня, — мрачно пробормотал он.

Я показала ему забинтованные руки.

— В прошлый вторник кто-то пытался разделаться и со мной. Меня хотели сжечь заживо, чтобы я уже больше ни до кого не добралась. Вы тоже этого хотите?

Он наконец поднял глаза. Я видела, что повязки произвели на него впечатление. Тем не менее он не желал сдаваться сразу.

— Кто угодно может перебинтовать руки. Это ни о чем не говорит.

Я молча сняла повязку с левой руки. Ладони хоть и начали заживать, но выглядели еще страшнее, чем вначале. Старик сморщился и сразу отвел глаза. Потом, правда, не мог удержаться и все время косился на мою руку. Миссис Фельдман издала нечленораздельный звук где-то сзади меня, но промолчала. Я опустила руку на колено.

— Мистер Селигман, вы виделись с миссис Доннели после моего визита? Может быть, говорили с ней по телефону?

Старик колебался несколько секунд, за него ответила дочь:

— Она ведь заходила почти каждый вечер, да, пап? Ты-то ведь в офисе практически совсем не бывал в последнее время.

— Значит, вы виделись после моего посещения. О чем вы говорили?

— О моих делах. И это вовсе не ваше дело, барышня.

— Когда вы сказали, что дали мне фотографию, почему она так расстроилась? — Я сидела совершенно спокойно, голос мой звучал ровно.

— Если вы, барышня, так хорошо все знаете, зачем расспрашиваете меня? — пробормотал он, обращаясь к кружке чая.

— И все-таки, что ее так встревожило? Ее дети или ваши? Или, может быть, это одно и то же?

Миссис Фельдман на заднем плане даже поперхнулась.

— Да что вы себе позволяете? У него был такой шок, а вы…

— Мистер Селигман, — продолжала я, не обращая на нее внимания, — сколько у вас дочерей?

Кажется, это были удары мимо цели. На лице старика выразилось настоящее отвращение.

— Хорошо, что Фанни не дожила до того, чтобы слышать эти помоечные домыслы в своей кухне, — сказал он.

— Тогда почему ее так встревожило то, что вы дали мне фотографию?

— Да не знаю я! — взорвался он. — Она зашла, как всегда. Мы поговорили о делах. Я рассказал, как вы за мной охотитесь, что никак не хотите выплатить мне страховку. Потом сказал, что дал вам фотографию нашей сорокалетней годовщины — Фанни и моей. И тогда она разволновалась. Стала расспрашивать какую именно. Конечно, я дал вам ту, что была у меня в двух экземплярах. А она вдруг начала упрекать меня, зачем я предал память Фанни…

Старик задыхался, на щеках выступили красные пятна.

— Теперь вы довольны? Оставите меня в покое, наконец?

— Да, — проговорила я. — Возможно. Когда похороны миссис Доннели? Во вторник?