Книга Горькое лекарство, страница 99 – Сара Парецки

Он не отрывал от меня взгляда, потом неохотно подтвердил: именно так.

Я вынесла револьвер из спальни, передала ему.

— Из него уже довольно давно не стреляли. Последний раз – на прошлой неделе, когда я тренировалась в тире. Но вы должны убедиться сами. Могу я получить расписочку?

Он торжественно написал ее и вручил мне.

— Я ведь не должен предупреждать вас, чтобы вы не покидали город?

— Конечно, не должен, детектив. Правда, в том случае, если имеете в виду Чикаго и его окрестности.

Его улыбка стала гримасой:

Спасибо за кофе, Варшавски.

Меня тошнило от завалов мусора на моей кухне. Не разживешься завтраком, если ты не крыса или таракан. Ну что, скажите, было у меня накануне на ужин? Картошка жареная. Я закрыла кухонную дверь и отправилась в закусочную «Белмонт». Я вдоволь наелась блинчиков с ягодным желе, проглотила два куска бекона, гору масла, сироп и кофе. Когда умрешь, разверзшаяся перед тобой вечность будет идеальной диетой.

Фабиано Эрнандез застрелен. Как говаривал обозреватель Стюарт Олсоп, ему давно надлежало умереть, еще перед смертью. Ничего тут не попишешь. Я прочитала о его гибели малюсенькую заметку в «Геральд стар», даже не заметку – абзац в рубрике «Пульс Чикаго», да и то не на видном месте. В городе ежедневно кого-то убивают, а Фабиано – не баскетбольный чемпион и не именитый ученый, чьей памяти могли бы посвятить душещипательный материал.

Расправившись с блинчиками и третьей чашкой кофе, я продумала план проникновения в святилище «Дружбы-5». Вряд ли этот план отличался гениальностью, но я надеялась, что он сработает. Расплатилась и вернулась домой.

Если за мной велось наблюдение, тем лучше: мне все равно, пусть знают, хчто я не намерена голодать от вины или горя.

Я облачилась в бледно-оливковый летний костюм, надела мою знаменитую «золотую» блузку, в которой была накануне. Коричневые кожаные туфли, на высоком каблуке, кожаный портфель – и вот я уже похожа на манекенщицу из рекламного путеводителя.

Не очень-то меня устраивало – путешествовать без оружия. Если Фабиано «замочили» в упор, да одним лишь выстрелом, это свидетельствовало не о случайном насилии. Не то что с Малькольмом... Фабиано скорее всего занимался такими грязными делишками, о которых я даже понятия не имела. Но он бегал в упряжке «Львов», он подал иск на «Дружбу», и оба эти, так сказать, ведомства прекрасно меня знали и плевать хотели на то, что моя персона обычно внушает ненависть, перемешанную с любовью. Поэтому следовало держаться вдвойне осторожно: перебраться в отель на пару дней и уж, конечно, притормозить мистера Контрераса в клинике. Меня не согревала мысль, что пулю, предназначенную мне, он преградит своим телом...

Спускаясь по лестнице, я ностальгически вспоминала о моем обычном рабочем одеянии – джинсах. Теперь же, в колготках и туфлях на высоком каблуке, я чувствовала себя как корова на льду. Тем более что нейлон мерзко лип к сокровенным частям тела, прикрывая доступ воздуха к коже. Садясь в машину, я чувствовала себя так, словно только что побывала на сковородке.

Вряд ли полиция решила приставить мне «хвост»: меня знают как законопослушную, ответственную особу, и Роулингс в действительности отнюдь не считает, что я пристрелила Фабиано, несмотря на то что убит он был из револьвера той же системы, что и мой. На всякий случай я заехала в клинику и попросила Лотти поменяться автомобилями на целый день.