Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 117 – Анатолий Салуцкий

Тут в зал вошёл Щедровицкий. Внимательным взглядом окинул аудиторию, некоторых, в том числе Лациса, удостоил персональным кивком. И после его запевного тамбур-мажора о важности игры в действительность для формирования полезных обществу личностных установок начались выступления, некоторые с выкрутасами, с риторическими визгом. Краткие по смыслу, но длинноватые, потому что Георгий Петрович перебивал ораторов на каждом десятом слове. Минут через сорок Лацис не выдержал, шепнул:

— Ну, я свой номер отбыл. Володя, рад был тебя видеть.

И пригнувшись, юркнул к слегка приоткрытые двери.

Журбе тоже было скучно; нет, методология ему не с руки, незачем лезть туда, где ему делать нечего. Но уважение к Георгию Петровичу требовало, по Лацису, отбыть номер до конца. Впрочем, к этому природному нравственному чувству примешивался какой-то непонятный, интуитивный волевой импульс: надо бы порасспросить этого Глаголева о 59 годе. И сразу острая мысль: а вдруг он, подобно Лацису, уйдёт раньше, что делать? И мгновенный, помимо сознания, ответ: выйти вместе с ним, только так.

Но Глаголев дождался окончания любопытного по форме заседания, и они вместе подошли к Георгию Петровичу, чтобы выразить своё восхищение услышанным, которое каждого из них заставит о многом задуматься.

Когда в солидной очереди ожидали лифт, Журба спросил:

— Владимир, вы упомянули, что когда-то слушали в этом зале лекцию Василия Леонтьева…

Глаголев разговорчиво откликнулся:

— А как же! Было дело! Но в длинной очереди к тихоходному лифту не стоял. Молодой был, прыгал по лестнице, словно горный козёл, а ступени-то здесь – ой-ой, здание давнее, сейчас так не строят.

— Мне показалось, что в отношении к Леонтьеву у вас с Лацисом существуют, как бы точнее сказать…

Глаголев рассмеялся:

— Вы по профилю историк и ничего не знаете о наших экономических усобицах и подковёрках. Кстати, жаль, что не знаете, но, увы, для непричастных они незримы, мало кому известны. Мы с Лацисом в научном смысле антиподы, потому и Леонтьева оцениваем по-разному. А Леонтьев… Кстати, удивительная судьба!.. Давайте отойдём чуть в сторонку, в этой очереди толкаться бессмысленно, со всех сторон лезут. Я вам расскажу кое-что интересное. – Они отошли к боковой стене большой лестничной площадки, и Глаголев с явным удовольствием стал рассказывать. – Так вот, закончилась лекция и пошли вопросы из зала. Кто-то спрашивает: вы русский человек, а вообще-то, как вы оказались в Америке? А предварял лекцию и дирижировал директор института. Он и отвечает за Леонтьева:

— Василий Васильевич работал в первом российском Госплане, выдвинул здесь свою концепцию – это для нас главное. А потом судьба сложилась так, что уехал в Америку. Не думаю, что сейчас нам имеет смысл углубляться в этот отнюдь не экономический вопрос.

И вдруг Леонтьев говорит:

— Нет, я не работал в Госплане, я был ещё молод. Я окончил Санкт-Петербургский университет и только-только приступил к самостоятельным исследованиям. Но… Видите ли, случилась беда: я заболел, и врачи поставили страшный диагноз – лицевая саркома… Что с вами, Алексей?

Журбу действительно повело, от внезапного удара чувств он даже пошатнулся. «Константин Константинович, саркома, Лаврентьев! Но он же не помнил фамилию точно, а Лаврентьева и Леонтьева немудрено спутать. Неужели? Боже мой!»