Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 210 – Анатолий Салуцкий

Как опытный лектор Лидия Ивановна сделала паузу, надкусила курабье, отпила чаю. Шумно, глубоко вздохнула.

— Теперь о красных сотнях. Мельницы Господни мелют медленно, но неотвратимо. И через два века в посадской среде уездных городов зародился иной тип русских людей. Словно магма изверглись они из народных глубин, где всё кипело от самодурства служилого дворянства, от царюющего зла. Они ненавидели бояр-дворян и охотно встали под знамёна Стеньки Разина, чьё войско делилось на сотни по казачьим правилам. В основном-то они происходили из верхового донского казачества, иначе говоря, это была голытьба – в отличие от низового, домовитого, зажиточного. А у голытьбы другие умонаклонения, она любила пускать «красного петуха» в богатых усадьбах. Вот и стала красными сотнями.

Кедров прервал:

— Извините, я глубоко изучал русскую историю, о Разине знаю всё. О чёрных сотнях вы нас просветили. Но меня снедает интрига: каким образом эти тени прошлого связаны с моим «петербуржским» – насколько я понимаю, в кавычках – происхождением?

Лидия Ивановна негромко рассмеялась, сделала глоток чаю.

— Дмитрий, опыт чтения лекций у меня немалый, и я пришла к выводу, что излагать суть дела в линейной последовательности – отнюдь не лучший вариант. И, если по-честному, намеренно подбросила вам наживку. Ну, вы и заглотнули.

— Однако…

— Не обижайтесь, мой дорогой. Цель моя в том, чтобы вы лучше усвоили сказанное. Взять Степана Разина. Он с боярами-дворянами воевал, но на основы строя не покушался, сам царствовать хотел, срезать слой служивых и сесть на их место мечтал. С исторической точки зрения многие множества, немерено-несчитано, чёрных и красных сотен представляли допетровскую Русь. И те и другие враждебно восприняли реформы Петра, после которых Россия раздвоилась на дворянскую империю и мужицкое царство, на гладко бритый, в лосинах высший свет и бородатое, в тулупах простонародье. Две России и говорить-то стали на разных языках – в петербургских салонах в моду вошёл французский. – Сделала паузу и снова твёрдым голосом, словно гвоздь по шляпку забила, подытожила: – Размежевание сплочённых красных и чёрных сотен с петербургским прозападным слоем стало основой русских противостояний, в разных формах длилось три века и, пройдя сквозь толщу лет, привело ко второй в прошлом столетии гражданской войне. Иные объяснения сталинского тридцать седьмого года – что-то вроде исторического маскарада, заблуждения ума.

Переваривая услышанное, Кедровы молчали долго.

Купив дом на Алёшином бугре, Уля и Дмитрий под вечер, после неусыпных дачных трудов, порой – вопреки возрасту – в обнимку сидели на любимой лавочке, откуда открывались глазу вселенские просторы. И в полёте воображения размышляли о вечном. Жизнь потихоньку налаживалась, споры-разговоры о постройке нового дома согревали душу. Оживало и Батурино: прошлый год кто-то, по слухам, бизнесмен средней руки, купил здесь участок, и слухи о состоятельном новосёле отозвались ремонтом дороги – где угрожала пробуксовка, песок накрыли крупным гравием. Для легковушек накладно, камень из-под колёс терзает днище, зато просёлок стал всепогодным. И Кедровы, чутко ощущавшие температуру политического момента, понимали, что исподволь начала обустраиваться вся Россия – гостья права, русский медведь выходит из спячки. На дальнозорком Алёшином бугре эти ипостаси текущей жизни, рождая подъём настроений, сливались во что-то единое, нераздельное, и Ульяна с Дмитрием, устремив взгляд в распахнутое пространство, пытались угадать контуры завтрашнего дня. Увы, тщетно – размах фантазий оборачивался призрачными иллюзиями. Но слушая Лидию Ивановну, они начали смутно осознавать, что глубокое понимание прошлого – не официальной истории, а потаённых подвижек народного духа – позволит заглянуть в будущее.