Книга Кованый сундук, страница 72 – Александр Воинов

— Н, а где они были раньше – мне неизвестно, – сказал Якушкин. – Где я их нашел, там и нашел.

Воронцов опять подался вперед:

— Хорошо. А зачем вы, Якушкин, соскребли под нарами имя предателя? Помните, там написано – «остерегайтесь»… Это слово вы оставили, а вот имя стерли…

— Я ничего не стирал… Ничего не знаю… Какая надпись?.. Какое имя?..

Воронцов придвинул к себе газету с вещами и вытащил из нее нож со сломанным лезвием.

— Где вы сломали этот нож, Якушкин?

— Уже не помню, – наморщил лоб фотограф. – Как-то однажды неудачно открывал консервную банку…

Воронцов встал, вернулся на свое место, вытащил из ящика стола маленький сверточек и развернул его. Якушкин, вытянув шею, следил за тем, что делает майор, заглядывая в развернутый пакетик, но, должно быть, ничего не видел. Стремянной встал и подошел поближе. На бумаге лежал какой-то блестящий кусочек железа.

— Смотрите сюда, Якушкин! – Воронцов приложил сломанное лезвие к кусочку металла: сразу стало ясно, что кусочек металла был кончиком лезвия. – Вы очень торопились и сломали нож. И вот вам недостающая часть… Она была найдена под нарами. Что вы на это скажете?

Якушкин нервно потер ладонями колени.

— Ничего не скажу, – резко бросил он и вдруг глубоко закашлялся. – Дайте… дайте мой платок.

— Возьмите. – Воронцов вынул из кармана свой и протянул Якушкину. – Он совершенно чистый, только что из чемодана.

Но Якушкин уже перестал кашлять и с замкнутым лицом, исподлобья наблюдал за Воронцовым.

— Товарищ Стремянной, подойдите-ка поближе, – сказал Воронцов, снова разглядывавший в это время вещи фотографа. – Вот интересное открытие… Смотрите.

Воронцов разостлал перед собой старый платок Якушкина и кончиком лезвия безопасной бритвы, которое он хранил между листками своей записной книжки, осторожно отрезал один из уголков платка… Тотчас же из полой части широкого рубчика на стол выпала маленькая черная пилюля.

— Яд, – сказал Воронцов. – Стоит раздавить сквозь платок зубами пилюлю – мгновенная смерть! – Он закатал пилюлю в кусочек бумаги и спрятал в спичечную коробку. – Ну, Якушкин, теперь вы будете разговаривать?

Якушкин, не поворачивая головы, краем глаза посмотрел на Воронцова. Он как-то сгорбился и еще больше постарел, голова глубоко ушла в плечи.

— Говорите же. Я слушаю, – спокойно сказал Воронцов.

— Да, действительно, я был связан с гестапо, – глухо проговорил Якушкин. – Но только как фотограф… Они не давали мне покоя… Когда я отказывался снимать расстрелы советских людей, они грозили мне смертью. Из-за этого в городе стали считать меня предателем… Я мучительно переживал это, но не мог вырваться из-под власти гестапо… Но вот пришли вы, и я решил, что этот кошмар окончен навсегда. Я старался доказать, что я не предатель. Поэтому так активно стал вам помогать… Да, я старался завоевать доверие, мне казалось, что разоблачением врагов я, хоть в малой степени, этого добьюсь… Да, я стер имя предателя под нарами… Это было мое имя…

— Это все, что вы имеете сказать? – спросил Воронцов.

— Все, – ответил Якушкин.

— Все до конца? – переспросил Воронцов, акцентируя на последнем слове.

— Все до конца… Да вот, что касается яда. Мне его подарил Курт Мейер из жалости на случай, если партизаны схватят меня как предателя и я не смогу доказать свою невиновность.