Книга Невидимый фронт, страница 40 – Юрий Усыченко

Девушка уткнулась лицом в подушку и горько заплакала. Так не плакала она с тех пор, как узнала от друга своего отца, что Зенон Гнатышин расстрелян в «Бригидках» – кленовской тюрьме и что даже могилу его никогда не удастся отыскать.

В маленькой Стефиной комнатке долго еще слышались всхлипывания.

Наконец Стефа подняла голову с подушки.

Она любит этого человека? Нет, теперь об этом нечего и думать…

Для Стефы не могло быть борьбы между чувством и долгом. Стефа сумеет найти в себе силы, чтобы и не вспомнить об этой любви, еще не начавшейся, а уже пришедшей к столь горькому концу. Это очень тяжело, но это нужно. И нужно начать действовать.

Девушка оделась, приоткрыла дверь в комнату Василя. Он чуть пошевелился. Как бы по рассеянности, Стефа взяла ключи от входной двери с собой, чтобы без нее Василь не мог уйти, и быстро сбежала по лестнице.

На улице она остановилась. Куда идти? С кем посоветоваться?

Прежде всего, конечно, с братом. Они давно уже доверяли друг другу самые сокровенные мысли и чувства. Тем более необходимо рассказать Михаилу все сейчас, когда дело столь важное.

Стефа села на трамвай и поехала в депо.

В большом цеху с арочной, застекленной темными, прокопченными стеклами крышей стоял неумолчный шум от грохота молотков, скрежетания резцов, впивающихся в металл, громкой оживленной переклички рабочих. Ремонтируемые паровозы – без тендеров, с пробоинами от бомб в лоснящемся железном боку – выглядели усталыми, отдыхающими после долгого трудного пути.

Стефа не раз бывала здесь еще тогда, когда приходилось носить отцу на работу завтрак. Привыкшая к обстановке депо, она шла быстро, лавируя между грудами паровозных деталей, между станками. Вот здесь, возле этого сверлильного станка, всегда стоял ее отец. Он еще издали кивал Стефе, завидев дочку, пробиравшуюся к нему с аккуратным узелком в руке. Улыбка на его черном, запачканном сажей и маслом лице казалась особенно яркой и радостной. Сейчас на месте отца стоял незнакомый Стефе рабочий. Он внимательно смотрел на деталь, в которую погружалось сверло, и не обратил внимания на девушку.

Михаила Стефа нашла в дальнем углу депо. Он о чем-то оживленно спорил с товарищем, размахивая руками и показывая на лежащее тут же паровозное дышло.

Увидев Стефу, Михаил быстро подошел к ней.

— Что-нибудь случилось? – тревожно спросил он, вглядываясь в расстроенное лицо и красные, припухшие глаза сестры.

— Да, – кивнула головой Стефа. – Шостак пришел сегодня утром с перевязанной головой, в крови. Мне сказал, что упал с трамвая. Когда я стала менять ему бинт, то увидела рану. Он ниоткуда не падал, Миша. Его ударили чем-то по голове – рукояткой пистолета, прикладом, каким-нибудь железным прямоугольником.

— Ну и что?

— Почему он мне солгал, Миша? Почему придумал эту историю с трамваем?

— Мало ли почему! Не хотел тревожить тебя. Всякое с человеком бывает – хулиганы напали, выпил и сам с кем-нибудь подрался. В конце концов, мы для него – посторонние люди и он вовсе не обязан посвящать нас в свои дела.

— Я об этом тоже подумала. Но все-таки его поведение очень подозрительно. Ведь он нигде не работает, как ты знаешь, чуть ли не каждую ночь уходит неизвестно куда.

— Вот история! – Михаил сдвинул свою старую, засаленную рабочую кепку на самый лоб, а потом обратно на затылок. – Надо подумать, посоветоваться. Мы своими подозрениями можем ни за что ни про что человека обидеть. А если рассудить… В общем, следует все хорошенько обмозговать, чтобы и человека не обидеть, и ротозеями не оказаться.