Онлайн книга «Марионетка»
|
Романов хотел было добавить: «…часть собственной смерти», но решил, что в таком варианте фраза становится слишком мудреной, если не сказать глупой. Без сожаления выкинул ее из головы и, попрощавшись с сыном, быстрым шагом пошел дальше. Обогнув Дворец спорта, он пробежал мимо пустой хоккейной коробки и там, между коробкой и автобусной остановкой, увидел небольшую улочку, застроенную новыми красивыми зданиями. Прочитав на фасаде первого из них: «Сочинский переулок», на втором – табличку с номером четыре, Романов перешел дорогу и вошел в первый подъезд дома номер пять. Поднялся на второй этаж и, следуя указаниям хозяина не звонить, осторожно толкнул дверь третьей квартиры. Вошел в широкую прихожую, вытер ноги о расстеленный на пороге половик и… получив удар сзади по затылку, упал. «А за окном всё те же: „ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века – всё будет так. Исхода нет…“ Да, да, всё верно: если нет исхода, то все города мира, от Петербурга до Мухосранска, становятся похожими друг на друга, как две стены одной тюрьмы… И там и там, должно быть, одинаково тоскливо». Лежащий на животе со связанными за спиной руками, спутанными ногами и залепленным скотчем ртом, Романов замычал. «„Умрешь – начнешь опять сначала, и повторится всё, как встарь: Ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь…“ Кажется, один очнулся». — Пришли в себя, Василий Сергеевич? Ну наконец-то! А то уж я начал беспокоиться. Как вы себя чувствуете? Я вас не сильно ударил? Нет? Ну, ничего, ничего, потерпите. Дальше будет еще хуже… Кстати! В том, что случилось, вам, Василий Сергеевич, кроме себя, винить некого – вы знали, в какой район шли. Или, быть может, вы еще не привыкли к тому, что стали известным человеком? Хотя это вряд ли. Такие, как вы, чувствуют себя знаменитыми задолго до того, как ими становятся. А не становятся, всё равно чувствуют… Слушайте, а может, это разочарование мучает вас, а? Вы ведь, наверное, шли к Январскому подписывать договор на издание книги стихов? А тут такой облом! Вместо встречи с главным редактором – встреча с Демиургом! Понимаю. Мне бы на вашем месте тоже поплохело… Однако я вот чего не могу понять. Как вы могли поверить в то, что Январский, вас, парня с улицы, человека без роду-племени, без влиятельных покровителей, станет издавать? На что вы надеялись? Ну ладно, были бы вы хоть приличным поэтом, я бы еще понял, а так… Вы же ремесленник! Да за одно только выражение «Страх смерти ничто в сравнении с самой смертью!» вас надо выгнать из Союза писателей и предать казни! Вы хоть подумали, что сказали? Это смерть ничто по сравнению со страхом смерти! Страх смерти, простите за тавтологию, есть самое страшное чувство, которое человеку дано испытать при жизни, а преодоление этого страха – самое благородное. Все боятся смерти. Вы думаете, я не боюсь? Еще как боюсь! Но, в отличие от вас, я не скрываю этого, а борюсь со страхом, потому что знаю: только преодолевая себя и свои комплексы, можно достичь вершин в искусстве. Да что вам говорить! Вы, должно быть, считаете, что, лежа на диване с чашечкой кофе, можно написать и Обломова, и Раскольникова, и всё что угодно. Да? Нет, говорю я вам! Чтобы написать о Раскольникове, надо прежде стать им, каждую секунду умирать от страха, занося топор над головой старухи-процентщицы, сходить с ума от осознания собственной слабости – и только после этого переносить чувства и мысли на бумагу. Но… Кому это надо? Сегодня для того, чтобы прослыть крупным поэтом, достаточно придумать слова к песенкам популярного певца, а чтобы считаться писателем – понравиться пассажирам метро. И виноваты в этом вы и такие, как вы, – модные литераторы. Вы даже хуже, чем Январский! Да-да! Тот хоть не скрывает, что ему наплевать на литературу, если она не приносит лично ему и его издательству барыша. А вы? Вы, человек, не купившийся на должность редактора «Губернских ведомостей» – продались за дешевую славу песенника! Как же я вас всех ненавижу! |