Онлайн книга «Месть Танатоса»
|
Не привлекая к себе внимания, она снова обратилась к Еве Браун. По совету Маренн Ева настояла, чтобы Гитлер распрощался со своим врачом вечером того же дня, но исправлять что-либо всерьез, как ни просила ее Ева, было уже поздно. Смирение и равнодушие фюрера явились отнюдь не результатом его философского понимания своего положения и готовности принять неизбежное. Гитлер всегда был далек от какой-либо слепой покорности судьбе — и в депрессии он неизменно сохранял свой извечный тон отталкивающей презрительности. В фюрере открыто сосуществовали иллюзорная эйфория, подавленность и презрение. Осознав это, Маренн не сомневалась, что врачеватели Гитлера целенаправленно готовили его к такому концу, причем на протяжении многих лет. А ведь именно фюрер, — Маренн полностью соглашалась с несчастной Евой, — будь он в здравом рассудке и обладай прежней волей и энергией, мог бы предпринять что-то радикальное для своего народа в эти катастрофические дни. Ни Геринг, ни Гиммлер, ни кто-либо еще. Ведь только в фюрера, каким бы он ни был, верила нация. «Я — фюрер, пока я действительно могу вести. А я не могу вести, если буду сидеть где-то высоко в горах. В тысячу раз трусливее покончить с собой где-нибудь в Оберзальцберге, нежели остаться и пасть здесь…» — заявил Гитлер на все увещевания Евы и даже пошутил: «Я лягу спать и хотел бы, чтобы меня разбудили, если у моей спальни появится русский танк». — Как Вы полагаете, — робко обратилась Ева к Маренн, — я тоже решила остаться… Я правильно поступаю? Вы извините, — она смутилась, — мне даже не у кого спросить совета. Мне так тяжело, так тяжело… Что бы Вы сделали на моем месте? Маренн ободряюще улыбнулась ей. — Даже будучи на своем месте, я остаюсь, — ответила она мягко, — конечно, Вам бы лучше уехать. Но Вы должны сами решить. Если Вы его любите… — Я люблю его больше жизни! — призналась Ева. — Тогда — оставайтесь… — Ты же знаешь, я останусь с тобой. Я никуда не поеду… — Ева взяла фюрера за руки, спокойно улыбнулась. Его глаза сразу оживились, и он сделал то, чего никогда прежде не позволял себе в присутствии посторонних, — поцеловал Еву в губы. «Мы тоже остаемся», — повторили вслед за Евой личные секретари фюрера Траудль Юнге и Герда Кристиан. Гитлер настаивал на их отъезде, но женщины упрямо твердили свое. Поблагодарив их за преданность, Гитлер прошел в кабинет, где его ждали генералы. Присутствовавший в приемной генерал Фегеляйн схватил телефон и, набрав номер Гиммлера, уведомил рейхсфюрера о происходящем. Вскоре Гиммлер перезвонил фюреру и умолял его не терять надежды. «Каждый из Вас, господа, — обратился Гитлер к присутствующим, — должен принять собственное решение о том, как быть дальше». Геббельс находился дома, когда узнал, что его срочно вызывают к Гитлеру. Пока он собирался, ему передали, что Гитлер хочет видеть также Магду и детей. Фрау Геббельс спокойным тоном приказала няньке собрать детей к фюреру. Дети обрадовались: у фюрера их часто угощали шоколадом и печеньем, но мать догадывалась, что всех ждет роковая развязка. Однако она сумела изобразить улыбку и сказала: «Каждый из вас может взять по одной игрушке, но ничего больше». Фюрер предложил Геббельсу переселиться со всей семьей в фюрер-бункер. К рассвету 27 апреля Берлин был полностью окружен. Два последних аэродрома захвачены Красной армией. В ту же ночь первые советские снаряды стали рваться на территории рейхсканцелярии, и бункер вздрагивал, когда наверху рушились стены. В некоторых местах наступавшие были уже на расстоянии примерно одного километра. |