Книга Тень твоей гордости, страница 25 – Ася Зарецкая

— Глеб Владимирович, я не могу найти, — прошептала Лена. — У меня нет доступа к её папкам.

К её папкам. К папкам Эммы, которая структурировала всё так, что даже я не всегда понимал её логику, но всегда находил нужное за три секунды — потому что она была рядом и знала каждый файл по имени.

— Хватит, — сказал я, вставая. — Встреча окончена.

Переводчик замер.

— Но господа из Шанхая…

— Я сказал — окончена! Переводи! — я ударил ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — Переводи дословно, ты, очкарик хренов!

Тишина. Китайцы встали одновременно, как по команде, поклонились — сухо, формально — и вышли. Переводчик задержался на секунду, собирая бумаги, и я видел, как у него покраснели уши. Он ничего не сказал, но я знал — завтра же утром в «Корсаков Групп» прилетит жалоба на неконструктивное поведение генерального директора. И плевать. Мне было плевать на всё.

Лена стояла у стены, прижав планшетку к груди, и плакала. Беззвучно, с подтёками туши. Я посмотрел на неё, и вместо жалости почувствовал только пустоту. Даже не злость. Пустоту.

— Выйди, — сказал я.

Она выскочила, спотыкаясь на каблуках, хлопнула дверью. Я остался один в конференц-зале. На экране всё ещё висел график отпусков — кто-то из отдела продаж уезжал в августе, кто-то в сентябре. Я смотрел на эти разноцветные прямоугольники и не мог вспомнить, когда сам был в отпуске. Эмма напоминала каждый год:

«Глеб Владимирович, вам нужно отдохнуть. Я забронировала вам билеты в Сочи».

Я отменял. Всегда отменял. А она молча убирала бронирование и больше не поднимала эту тему.

Я подошёл к окну. Дождь всё лил — косой, серый, бесконечный. Питерское небо давило на город, как мокрая вата. Внизу, на набережной, люди спешили под зонтами, прятались в машины. Я смотрел на них и вдруг поймал себя на мысли, что ищу среди них её. Тонкую фигуру в сером пальто, тугой пучок, быстрый шаг.

Её не было. Конечно, её не было.

Я вернулся в кабинет, сел за стол и открыл телефон. Новое сообщение. Не от неё. От Воронова:

«Слышал, у тебя проблемы с персоналом. Как там моя племянница, справляется?».

Я сжал телефон так, что костяшки побелели. Воронов знал. Знал, что Эмма ушла. Кто ему сказал? Лена? Охрана? Или кто-то ещё, кого я не заметил? Я отшвырнул телефон на стол. Он скользнул по полированной поверхности и упал на пол. Я не стал поднимать.

Внезапно я вспомнил кое-что. Вчера вечером, когда я швырнул клочки заявления в Эмму, у неё на коленях лежал конверт. Из плотной бумаги, кремового цвета, с вензелем на обороте. Я не успел прочитать, что там написано, — я был слишком занят своей яростью. Но сейчас, прокручивая этот момент в голове, я понял: конверт был не от меня. Я не отправлял ей никаких писем. И она не показывала его мне раньше.

Что это было? Приглашение? Письмо? Документ?

Я поднял телефон, набрал её номер. Снова.

«Абонент временно недоступен».

Я написал:

«Эмма, что было в том конверте? Который ты держала в руках?»

Ничего. Тишина. Я смотрел на пустой экран и чувствовал, как трещина внутри меня становится шире. Она что-то скрывала. Она держала что-то в руках, когда я кричал на неё, когда я схватил её за запястье, когда я разорвал её заявление. И я не спросил. Я даже не посмотрел.

Я откинулся в кресле. В груди жгло — то ли изжога от виски, то ли другое, чему я не знал названия. Я смотрел в потолок и слушал, как за стеной Лена всхлипывает и кому-то звонит.