Книга Тень твоей гордости, страница 47 – Ася Зарецкая

— Что он пишет?

— Правду, — я протянула ему листы. — Читай. Я хочу, чтобы ты знал.

Он взял письмо — осторожно, как хрупкую вещь, — и прочитал. Не быстро, не по диагонали. Каждую страницу. Пока он читал, я смотрела в окно на мокрый снег и пыталась дышать ровно.

— Сильно, — сказал он наконец, возвращая листы. — Я не знал, что он способен на такое.

— Я тоже.

Арсений сел рядом на диван. Молчал.

— Ты ревнуешь? — спросила я.

— Нет, — он покачал головой. — Я не ревную, потому что ты не моя. У нас контракт, Эмма, а не брак. Ты не обещала мне любви, и я не обещал тебе вечности. Я обещал тебе защиту, статус и свободу. Свобода — это в том числе свобода передумать.

Я повернулась к нему.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — он взял мою руку и мягко сжал. — Чего хочешь ты?

Я молчала долго. В голове крутились обрывки — семь лет с Глебом, корпоративы, ночи в офисе, ключи с якорем, холодный взгляд в ресторане, «ты мой ассистент, а не невеста». Но ещё — его редкие моменты тепла: как он обнимал меня во сне, как один раз приехал за мной на другой конец города, когда у меня сломалась машина, как сказал однажды ночью, в темноте, почти неслышно: «Я без тебя не смогу». Я тогда сделала вид, что сплю. Может быть, зря.

— Я жила с ним семь лет, — сказала я медленно. — И я его ненавидела. За то, что он меня не замечал. За то, что использовал. За то, что не сделал предложение, когда я ждала. Но...

— Но? — Арсений смотрел на меня без осуждения.

— Он был не только плохим. Он был сложным. Он мог довести до слёз — и мог заплатить за операцию моей матери, не сказав мне об этом. Она до сих пор думает, что это страховка. Я узнала случайно, через его бухгалтера. Он мог накричать на меня утром — и оставить на столе коробку моих любимых конфет. Он никогда не объяснял. Но он помнил.

— Он помнил, какие конфеты ты любишь?

— Он помнил всё, — сказала я. — Просто не считал нужным показывать.

Арсений кивнул, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью.

— Может быть, ему нужно дать шанс, — сказал он тихо. — Сказать тебе это в глаза. Не на бумаге. При встрече.

— Ты советуешь мне встретиться с ним?

— Я советую тебе сделать то, чего ты хочешь. Не то, чего хочу я. Не то, чего хочет он. А ты. Чего ты хочешь, Эмма?

Я закрыла глаза. Вдох — выдох. Где-то внутри, под слоями боли и обиды, ещё теплилась искра. Маленькая, почти погасшая. Но ещё живая.

— Я хочу увидеть его, — сказала я. — Хочу посмотреть ему в глаза и понять, правда ли всё, что он написал. Или это очередная манипуляция.

— Тогда иди, — сказал Арсений. — Встреться. И помни: какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне.

Он обнял меня — легко, по-дружески, — и поцеловал в макушку. От него пахло не сандалом и кожей, как от Глеба, а чем-то свежим — цитрусом и снегом. И в этом запахе не было ни страсти, ни боли. Только покой.

Вечером я набрала номер. Тот самый, который заблокировала две недели назад и разблокировала сегодня.

— Глеб? Это я.

В трубке стало тихо. Потом его голос — хриплый, будто он не спал:

— Эмма.

— Я прочитала письмо. Я хочу встретиться.

Тишина. Дыхание — короткое, сбитое.

— Когда? Где?

— Завтра. Наша набережная. В шесть вечера.

— Я буду, — сказал он. И после паузы добавил: — Спасибо.

Я повесила трубку и долго стояла у окна, глядя, как снег засыпает крыши Петроградской стороны. Завтра всё изменится. Я не знала как. Но изменится.