Книга Дитя Афины, страница 44 – Ханна Линн

— Я знаю это, матушка… – Персей закатил глаза, и по губам матери пробежала тень улыбки.

— Ну, тогда ты должен знать, что все эти годы я считала себя покинутой всеми. Что боги забыли про меня. Что я никогда больше не буду ходить по земле и не почувствую дуновение ветерка на щеке. А потом у меня появился ты. Мой прекрасный мальчик, я так боялась за нас обоих. Столько раз моя жизнь могла оборваться. Мой отец мог выбрать нож вместо моря и сундука. Мы могли погибнуть, убитые Сциллой или Лаомедонтом. Но ножа не было, а Посейдон успокоил воды. Мы оказались здесь, где самый добрый человек на всем острове принял нас, ничего не спрашивая. Все мои страхи обернулись счастьем. Я родила и вырастила самого прекрасного из всех сыновей Зевса… – Она прервалась, задержав взгляд на Персее. – Возможно, боги снова будут добры ко мне. Или, может, они считают, что моя пора спокойной жизни подошла к концу. В любом случае, это не имеет значения. Я должна это сделать. Я должна пойти к нему. И я хотела бы, чтобы в это время ты был рядом.

Итак, они проехали через весь Сериф, чтобы пообедать за столом царя Полидекта.

Персею еще не доводилось бывать на таких пирах. Гигантские столы из темного красного дерева, покрытые лаком, были уставлены множеством яств. Всевозможными видами мяса птицы, зверя и рыбы, таких размеров и цветов, каких Персей и представить себе не мог. Прежде он считал себя достойным рыбаком, который пользовался благосклонностью Посейдона и нереид. Теперь он боялся, что ошибся; рыба такого размера порвала бы его сети. Земля дала щедрый урожай, и Полидект забрал его полностью.

— Ты сядешь со мной. – Полидект сжал морщинистой рукой запястье Данаи. Это могло показаться нежным жестом, но Персей видел, как побелела кожа матери под кончиками пальцев царя и как губы ее, приподнявшиеся в улыбке, побледнели.

— Вы оказываете нам честь, Ваше Величество, – ответила она.

Персей, напротив, промолчал.

Полидект пережевывал пищу медленно, тщательно растирая каждый кусочек в кашицу. Каждый дюйм его лица, который просматривался под копной жестких седых волос, был покрыт складками и морщинами, а кожа была такой тонкой, что казалось, сильный ветер ее сдует. Несмотря на свой возраст, он смеялся искренним, раскатистым смехом, обнажая пожелтевшие зубы и разбрызгивая жир и вино, которые разлетались вокруг или прилипали к его бороде. Персея посадили за тот же стол, всего через два места от стареющего царя, которые были заняты двумя молодыми девушками. Кожа одной напоминала мрамор, а волосы мерцали золотыми крапинками, словно ей их пожаловал сам Гелиос. У другой кожа была цвета жареного каштана, а губы розовели, как малина. В любом другом случае эти красавицы отвлекли бы на себя внимание юноши, как того желал Полидект, но для Персея за столом была только одна женщина, и он не мог оторвать глаз от нее.

Долгие годы он слушал рассказы Данаи об Аргосе; о том, как она обедала на пирах и развлекала богачей острова, но никогда прежде он не видел мать с этой стороны. На его глазах она лишь потрошила рыбу, мыла полы и чистила раковины моллюсков после того, как они съедали содержимое. Мать скромно улыбнулась, чем привлекла взгляды всех сидевших рядом, и тогда Персей осознал, что его последняя надежда – что Полидект разочаруется и разлюбит мать – не сбудется. Придется придумать что-то еще.