Книга Громовы Лозы, страница 101 – Райна Фотева

— У тебя в моем возрасте было уже двое детей, и ты жила от них за несколько сотен километров, — смеялась Катя в ответ, сжимая в руках широкую чашку и делая осторожные глотки.

Мама рассмеялась. Она откусила еще кусочек от конфеты и, слегка прищурившись, посмотрела на дочь поверх очков.

— Ну, допустим, в моё время интернетов не было и машин было меньше, — с улыбкой произнесла она, а потом её лицо стало серьёзнее. Мама сняла очки, протирая их краем сарафана. — Я, может, и древняя, но не слепая, Коть. Я вижу, как он на тебя смотрит и как ищет тебя глазами, когда заходит, — она демонстративно подняла брови, глядя на дочь. — И как ты от него нынче шарахаешься, словно от шаровой молнии.

Катя замерла с чашкой на полпути к губам. Она ожидала чего угодно: расспросов, предупреждений, традиционного материнского «будь осторожна», но не этого тихого и спокойного принятия.

— Ты... знаешь?

— А что тут надо знать? Я мать, — просто ответила Анна Викторовна, надевая очки обратно. — Я всё знаю. И что он обидел тебя уже не в первый раз — я помню, как ты пришла ко мне с разбитыми коленями в тринадцать, и сейчас вижу то же самое. И как ты теперь ходишь унылая, словно по битому стеклу заставляют ступать голыми ногами. Но я не лезу. Потому что это твоя жизнь, и разбираться в ней тебе самой. Но я рядом.

Катя опустила красивую чашку из бабушкиного сервиза на стол. Фарфор слегка звякнул о блюдце. В кухне было так тихо, что старые настенные часы звучали оглушительно громко. Как отсчёт времени, которого оставалось всё меньше.

— Мам, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул, — я боюсь…

Мама подняла на Катю встревоженный взгляд, полный бесконечного понимания и поддержки.

— Чего ты боишься, котёнок?

— Что всё это временно, — Катя водила большим пальцем по гладкому краю блюдца вперёд и назад, глядя на стирающуюся от времени позолоченную линию узора. — Он такой… Непостоянный. Сегодня любит, а завтра может взорваться и просто уйти. А я не умею так жить, мам. Я, кажется, вообще жить не умею, — она взялась за ручку чашки. — Просчитываю ходы наперёд, чтобы, когда всё рухнет, не оказаться застигнутой врасплох. — Катя подняла глаза и произнесла: — Чтобы было не так больно. Как отпустить контроль и перестать бояться, мам?

Анна Викторовна молчала, хотя, пока дочь говорила, на её лице было много разных эмоций: от недовольства до сочувствия. Она медленно, почти ритуально развернула фантик от новой конфетки, но есть её не стала. Посмотрела в окно, где за стеклом в темноте отдыхал её сад, потом перевела взгляд на большую раму с фотографиями на стене, где среди семейных предков висел портрет её мужа Андрея Громова. Ему исполнилось бы шестьдесят лет в этом году.

— Все они жили когда-то: строили, учили, болели и любили. А теперь лишь фотокарточки на стене, и мой Андрюша тоже. Почти пять лет, — тихо сказала мама, и Катя понимала, о чем речь. — Когда успело пройти это время без него? Кажется, ещё вчера бухтел на меня из-за картошки с укропом, а я шипела в ответ, что вся кухня в его распоряжении, если я не справляюсь. — Они обе улыбнулись, вспоминая отца.

Мама сделала новый глоток чая, а Катя сидела, не шевелясь, потому что разговоры об отце всегда были слишком близко к слезам.

— Утром он недовольный пьёт свой кофе, ругаясь, что я не разрешаю курить, а в обед его уже нет. Просто совсем нет. — Мама смотрела в сад. — Как Митя гнал тогда в больницу, я думала, мы все разобьемся.