Книга Громовы Лозы, страница 12 – Райна Фотева

Полная воспоминаний, Катя вошла в дом, стащила шапку и сунула в карман куртки, которую носила уже несколько лет, с тех пор как папы не стало. Тряхнула головой, освобождая волосы, и они волной рассыпались по плечам. Из прачечной вышла тётя Света со стопкой постельного белья. Как всегда улыбчивая, она выглядела слегка уставшей, но не подавала виду.

— Катюш, я с «Январём» разобралась, — произнесла она ласково, сдувая со лба прядь каштановых волос. — Порванное бельё зашью, там по шву разрыв. Свежее застелю, новое покупать не нужно.

— Спасибо, — улыбнулась ей Катя. — Мама на кухне?

— На кухне, — хихикнула тётя Света и, доверительно склоняясь к плечу племянницы, добавила: — У неё сегодня очень много дел.

Катя сняла сапоги, повесила куртку и, пройдя через столовую, заглянула на кухню. Мама готовила, пританцовывая под отечественную музыку из семидесятых, играющую по радио. Эти песни любила вся семья. Катя знала наизусть почти каждую, потому что с детства они звучали в их доме, где бы они ни жили. И какое счастье было слышать их сейчас, видеть, как мама танцует и подпевает, стряпая на кухне. На плите что-то булькало в двух кастрюлях и утятнице, в салатнике росла горка из овощей, а из духовки тянуло сладким ванильным ароматом. Анну Викторовну Громову ничто не могло остановить от творчества на кухне, она обожала это! Хотя нет, было кое-что, отвлекающее от плиты, — цветоводство. Как только природа позволит сажать цветы, мама будет пропадать в двух местах.

Не отвлекая маму, Катя пошла к себе. На втором этаже их большого дома располагались хозяйские спальни. Кроме Катерины и Ивана, здесь жили Митя с женой и их полуторагодовалая дочь Тамара. Мама по-прежнему спала в старом доме, куда они переехали одиннадцать лет назад, но в ближайшее время планировала поменяться с Митей местами, чтобы семья старшего сына имела отдельный угол. Он собирался отремонтировать и немного преобразить старый дом для удобства, вдохнув в него новую жизнь.

Катя вошла в комнату и плотно закрыла дверь. Всё, чего ей сейчас хотелось, — остаться в тишине. Мыслей было так много, что казалось, будто стая птиц набилась в небольшую комнату: они кружили, мешая друг другу, сталкиваясь, цепляясь крыльями и крича. И в Катиной голове всё кричало. Она давно не испытывала подобных эмоций.

Замерев перед зеркалом, она долго всматривалась в свои глаза. Эти строгие брови, всегда слегка нависающие над глазами, создавали впечатление, что она либо сердита, либо чрезмерно сосредоточена. А сейчас в своём взгляде она увидела и осуждение. Осуждение себя самой. За реакции. За побег. За отсутствие реакций. За то, что не ушла сразу. За то, что знала: рано или поздно он придёт на этот пирс, знала, что это будет после дождя, и… надеялась, что это произойдёт.

За её спиной на стене висел большой холст с изображением Исаакиевского собора в летний вечер, когда его золотые купола заливал закатный свет. Катя повернулась к картине и долго рассматривала массивные опоры и тёмные фигуры над входом. Волшебство этого архитектурного шедевра было неоспоримым, и каждый раз, глядя на него, память уносила Катю в Петербург: то в один период жизни, то в другой. Но чаще всего картина напоминала о дне, когда четыре с половиной года назад Катя поняла, что должна возвращаться домой.