Книга При дворе Медичи, страница 114 – Карл Берков

— Вы осыпаете меня милостями, а я чувствую себя неспособным вознаградить вас за них.

— Нет, дитя мое. Что доставлял ты нам, кроме радости? И разве ты не тот же, что был раньше? Разве я не права, когда, глядя на тебя и Лоренцо, называю себя самой счастливой из матерей?

Джулиано уклонился от взгляда матери.

— А если я, против ожидания, причиню вам горе и разочарование, вместо радости, которой вы ожидаете, будете ли вы и тогда гордиться мною? – спросил юноша, грустно улыбаясь.

Лукреция недоверчиво покачала головой.

— Ты? Причинишь горе и разочарование? – смущенно повторила она. – Чем же, Джулиано? Есть ли что-нибудь на свете, чего бы я не простила тебе, чего бы не поняла, если бы ты мне доверился? Если что-нибудь огорчает тебя, то зачем ты скрываешь это от меня, когда, может быть, я найду средство помочь тебе?

Джулиано опустился на колени перед матерью.

— Я хочу признаться тебе, мама, – заговорил он, переходя в волнении от формального обращения к сердечному «ты». – Хочу признаться, как в детские годы, когда боязнь отцовского гнева заставляла меня искать у тебя защиты. Упрекай меня, как я того заслуживаю, брани за мой поступок, но будь тем, чем всегда была для меня, – божеством, на суд которого я отдаю все свои прегрешения и ошибки и которое может простить меня, хоть и осуждает за мою вину.

Донна Лукреция с беспокойством взглянула на сына.

— Джулиано, мой дорогой мальчик, неужели так серьезно то, что ты сделал?

— Выслушай меня, мама, – попросил он, – потому что я не в силах больше скрывать свою тайну. Выслушай и суди так, как велит твое сердце.

И, положив голову на колени матери, как делал ребенком, когда нашалит, Джулиано вкратце взволнованно рассказал историю своей любви к невесте друга, закончившуюся тайным браком. Донна Лукреция страшно побледнела при его признании. Рука, которую она положила на голову сына, задрожала. Когда он окончил свою исповедь, водворилось долгое молчание, но мать первая овладела собою.

— Ты ждешь от меня упреков, – начала она наконец. – Если бы я поддалась ужасу, который вызывает во мне твое признание, я стала бы упрекать тебя. Но не в моих правилах упрекать за то, что совершилось бесповоротно. Упреки в таком случае могут только ухудшить положение, прибавляя к собственным укорам совести еще и горечь от моего недовольства.

Джулиано поднял к матери свое расстроенное лицо.

— Ты сердишься, мама? Я знаю, ты не можешь иначе.

— То, что я чувствую, это не гнев, Джулиано, а скорее тяжелое горе, первое, причиненное тобою. Я уже не говорю о том, что ты заключил союз, который разрушает все надежды на блестящую будущность. Подобная женитьба унижает тебя в глазах твоих родных и не приносит нашему дому ни малейшей выгоды… Однако все это пустое, а вот то, что ты забыл честь, клятву верности, отняв у друга, верившего тебе, невесту, это, Джулиано, для меня гораздо большее горе, чем то, что твоя жена простого звания. Твой поступок убил в моей душе часть чего-то светлого, что было связано с тобой.

— Мама, сжалься! Красота Фьоретты ослепила меня!

— Если бы речь шла о твоем легкомыслии и ослеплении, я снисходительнее отнеслась бы к тебе и ласково приняла бы нежеланную дочь, которую заставила бы себя полюбить, потому что она твоя жена. Но и эта девушка нечестно, неблагодарно нарушила данное слово. Веришь ли ты в счастье, основанное на несправедливости по отношению к другому? Не жди ничего, сын мой, от союза, начавшегося с преступления. Когда пройдет страсть, омрачающая теперь твой рассудок, посмотри, что останется от твоей любви к жене! Обладание ею заглушит ли в тебе голос совести, заменит ли тебе друга, которым ты пожертвовал ради нее? Достаточно ли сильна ее любовь, что ты забыл, что раз в жизни поступил так, как честный человек не может поступить?