Книга Сестра Солнца, страница 66 – Юдит Готье

Вскоре принц покинул чайный домик и пошел вверх по реке. Долго еще слышал он смех и голоса рыбаков, которые за рюмкой сакэ пели во все горло песню Дайнагона Отомо-но. Лоо слышал ее в первый раз и, стараясь припомнить слова, напевал, шагая сзади принца: «Если б я не был человеком, я хотел бы быть бочонком».

Красавица Ёдо-гими была вся в слезах. Она стояла, прислонившись к черной полированной перегородке, горестно вытянув одну руку. Ее пальцы судорожно опирались о гладкую, блестящую стенку, а голова была закинута и слегка склонялась к плечу – и в слезах она не забывала о своей красоте. Ей скоро наступит сорок лет. Кто бы поверил этому? Так она прелестна! Ее большие глаза еще полны блеска, губы ее свежи, цвет лица чист, и ее черная коса, как змея, сползает до пола. Принцесса, по обыкновению, была одета великолепно: дорогой пояс охватывал ее стройную талию; ее платье было покрыто шитьем чудесной работы.

В нескольких шагах от нее стоял ее возлюбленный, генерал Харунага, в полном вооружении, держа в руках хлыст из золотого ремня. Он внимательно рассматривал пол и старался выдавить слезу из глаз, но это ему не удавалось. По временам он испускал глубокие вздохи.

— Увы! Увы! – вскричала Ёдо-гими. – Ты уедешь, забудешь меня, может быть, умрешь!

— Я могу умереть, – сказал генерал, – но не забыть тебя.

— Умереть! Да где у тебя сердце, чтобы говорить мне о смерти? Мужчины жестоки. Они клянутся быть вам преданными и потом бросают вас из-за пустяков.

— Я не виноват: война заставляет меня идти в Ямасиро с моими солдатами.

— А если бы я приказала тебе остаться?

— Я не послушаюсь тебя, принцесса.

— Ты дерзко сознаешься в этом. Ну так я запрещаю тебе ехать.

— Хорошо, – сказал генерал, – я не в силах противиться твоей воле, но сегодня же вечером я распорю себе живот.

— Потому что я тебе надоела?

— Нет, потому что я буду обесчещен и не имею права пережить свое бесчестье.

— Ах, я безумная! – сказала вдова Тайко-самы, вытирая слезы. – Я говорю, как ребенок, советуя тебе сделать низость. Иди, не щади своей крови; если ты умрешь, я также умру. Как ты прекрасен в своем наряде! – прибавила она, милостиво оглядывая его. – Неужели это для врагов так наряжаются?

— Таков обычай, – сказал Харунага. – Кроме того, стрелы отскакивают от этих роговых чешуек, недоступных сабельным ударам.

— Не говори так: мне кажется, что я нахожусь на поле сражения! – вскричала Ёдо-гими. – Я вижу, как летают стрелы, слышу лязг железа. Что будет со мною в эти долгие, томительные дни?

— Ямасиро недалеко от Осаки, – сказал генерал, – я часто буду присылать тебе вести из лагеря.

— О да, конечно. Присылай каждый день гонца.

— Пусть он каждый день приносит мне хоть слово от тебя. Прощай, прекраснейшая из принцесс.

— Прощай, храбрый воин. Да будет угодно небу, чтобы мы поскорее увиделись.

Харунага удалился, и когда он проходил по двору, Ёдо-гими высунулась из окна, чтобы еще раз взглянуть на него. Паж, который держал лошадь воина, помогая ему влезть в седло, сообщил генералу, что во дворце распространились самые тревожные слухи. Авангард неприятельской армии показался в Сумиеси, следовательно, в нескольких милях от Осаки, так что войскам сегуна не удалось перегородить остров Ниппон в ширину, как предполагалось.