Книга Сестра Солнца, страница 78 – Юдит Готье

Фаткура не слушала.

— Он вернется к тебе, – сказала тогда Тика, отказавшись от мысли отвлечь внимание своей госпожи от неотвязного горя. – Когда ты станешь его женой, он снова полюбит тебя: ты так прекрасна!

— Он никогда не любил меня, и я не хочу, чтобы он меня любил, – говорила Фаткура, – потому что я его ненавижу.

Тика вздохнула.

— У меня только одна радость: сознание, что он страдает. Но и та, которая подавляет меня своим могуществом и своей несравненной красотой, и она тоже удручена горем. Они любят и не могут признаться в этом. Я – еще одна лишняя преграда между ними: микадо мог бы умереть, и они могли бы обвенчаться.

— Кисаки?! Вышла бы замуж за принца! – вскричала Тика.

— Разве ты забыла, – сказала Фаткура, – что дед Нагато был первым после микадо? На это до сих пор указывают знаки достоинства Ивакуры, так как они составлены из двух китайских иероглифов, которые означают «первый сан». Когда я любила принца, сам сын богов не мог бы изгнать его из моего сердца.

— Ты любишь его более, чем когда-либо, – прошептала Тика.

По временам Фаткура умилялась сама над собой; она вспоминала о том времени, когда счастье быть любимой наполняло ее сердце, и горько плакала.

Но эти слезы не облегчали ее.

— Я безумная! – говорила она. – Я бы хотела плакать на его плече, излить мое горе на это жестокое, холодное сердце!

Потом гнев снова овладевал ею.

Наконец она достигла города Хаги, расположенного на берегу Японского моря. Она въехала в великолепные ворота старинной крепости принцев Нагато.

На первом дворе ее встретил отец Ивакуры, он дружески приветствовал ее.

— Привет тебе в твоем доме, принцесса Нагато! – сказал он.

Этому вельможе было шестьдесят лет. Он был прям и бодр. В его благородных чертах молодая женщина нашла что-то общее с лицом Ивакуры. Уже много лет тому назад старый князь отказался от своей власти в пользу своего старшего сына. Он занимался воспитанием младшего, тринадцатилетнего ребенка, который теперь стоял рядом с ним и на голову которого он положил руку.

Фаткура принуждена была опять улыбаться и казаться веселой. Она закрыла лицо рукавом своей одежды скромным и нежным движением, присущим японским женщинам. Затем на минуту опустилась на колени перед вельможей.

Он обошелся с ней по-отечески, поместил ее в почетных комнатах, задал в честь нее празднества, устроил охоты. Он показал ей ее владения, делал ей великолепные подарки.

Фаткура испытывала странное волнение среди всего, что говорило ей о ее женихе. Она видела комнату, где он родился; ей показали игрушки, сломанные его детской рукой, его первые платья, по которым уже можно было судить о красивом телосложении. Ей рассказали тысячу милых проделок этого обожаемого ребенка, потом подвиги юноши, молодого человека, его литературные успехи, благородство его души, его доброту, преданность. Старик был неугомонен. Отцовская любовь томила и оживляла печальную любовь женщины.

Потом на нее нашло какое-то смирение. Стараясь скрыть свое горе, она похоронила его в себе и подавила. Она пыталась забыть, что она нелюбима. Она нашла утешение в силе чувства, которое она питала.

— Я люблю, – говорила она себе. – Этого достаточно. Мне будет довольно видеть его, слушать, носить его имя. Я буду терпелива. Может быть, время вылечит его, тогда он сжалится над моим смирением, он вспомнит все, что я выстрадала из-за него. Его сердце смягчится, он полюбит меня. Я окончу мои дни счастливой около него; я буду матерью его детей.