Книга Бедная родственница, страница 125 – Лина Хост

— Да, Лиззи, — сказал Эдвин.

И тут я подняла на него глаза и увидела, что он волнуется.

По-настоящему. Не показно, не для красоты, не для драматического эффекта — а вот так, по-человечески, как мальчишка, который показывает маме первый собранный гербарий и боится, что мама скажет «ой, какие сорняки». У моего идеального шотландского супруга, оказывается, тоже бывают такие моменты. И от того, что я их теперь умею различать, у меня внутри что-то опять перевернулось.

И иронию мою — как рукой сняло. И сарказм — туда же.

Ну раз ему это важно, подумала я, значит, и мне важно. Значит, никаких хмыканий, никаких поднятых бровей, никаких «ну-ну, виски-винокурня, какая прелесть». Сейчас будем серьёзно.

И я действительно прослушала длинный, подробный, чрезвычайно обстоятельный рассказ о его — то есть о нашей, между прочим, теперь уже о нашей — будущей вискикурне. Про ячмень. Про торф. Про воду из реки, которая, оказывается, особенная. Про медные перегонные кубы, которые он уже заказал. Про сроки, про бочки, про склад, про сбыт.

Я слушала. Кивала. Задавала уточняющие вопросы. И — поскольку, как выяснилось, беременность не мешает мне думать о цифрах, а скорее даже подстёгивает, — дала ему пару советов по поводу ведения бухгалтерского учёта на новом производстве. Про двойную запись. Про разделение операционных и капитальных расходов. Про то, что неплохо бы сразу вести отдельный учёт по бочкам, чтобы потом не сойти с ума при расчёте выдержки.

Эдвин остановился на середине поля и посмотрел на меня как-то по-новому.

— Вы и экономикой интересуетесь?

— Да, — ответила я без ложной скромности.

Потому что какая уж тут ложная скромность, когда я этим интересовалась десять лет подряд, причём за деньги.

— И чьи труды вы читаете?

Я, признаюсь, ожидала этого вопроса.

Перебрав в голове всех экономистов, которых могла припомнить, я отсеяла тех, кто ещё не родился, тех, кто только что родился, и тех, кого здесь точно не печатают. И остановилась на одном — самом безопасном, самом проверенном варианте.

— Луку Пачоли, — ответила я.

Не соврав, между прочим, ни на грамм. Я Пачоли действительно читала — в университете, на курсе истории учёта, и даже сдала по нему какой-то реферат.

Эдвин чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую.

— Я тоже его читал.

— Тогда нам, — сказала я, беря его под руку и разворачивая обратно в сторону кареты, — есть что обсудить.

Потому что матушка, я видела краем глаза, уже не могла. Она уже отчётливо просилась домой, к спицам, к камину, к чашке чая и к креслу. И мне пришло в голову, что обсуждать бухгалтерский учёт XV века по дороге обратно в карете будет, во-первых, познавательно, а во-вторых — отвлечёт меня от моего собственного живота, который к этому моменту уже довольно явственно намекал, что природа природой, а ему пора в кровать.

Мы шли обратно по полю. Я — под руку с мужем, обсуждая методы записи хозяйственных операций. Матушка — впереди, перекатываясь с ноги на ногу.

Эдвин — пытаясь одновременно слушать меня, придерживать меня и не наступить на подол моего платья.

Пшеница — шелестела. Шотландия — была Шотландией.

…

Матушка, как выяснилось через два месяца, была права.

Нет, не насчёт того, что я рожу прямо в поле, — до поля дело не дошло, — а насчёт большого живота.

Большой живот не зря был большой. Я родила двойню. Девочек.

Назвала их Меган и Кэтрин. Эдвин, кстати, выбор одобрил. Матушка тоже одобрила — после некоторого раздумья и одного особенно выразительного вздоха.

Я только-только родила.

Только-только мне положили на грудь сначала одну, потом вторую — крошечных, тёплых, с одинаково возмущёнными красными личиками.

Только-только я успела подумать «господи, их две, что же я буду с ними делать, у меня же только две руки», — как матушка, стоявшая у окна и до этой минуты тихонько всхлипывавшая в платок от умиления, вдруг резко всхлипывать перестала, выпрямилась и сказала деловым, абсолютно сухим тоном:

— Надо пригласить семью Каррингтонов.

Я подняла на неё глаза.

— Зачем?

— Что значит зачем? — Матушка посмотрела на меня, как на умалишенную. — У них два сына, одному семь, другому четыре. Надо приглядываться к кандидатам.

Меган у меня на груди слабо пискнула. Кэтрин ответила ей чуть более басовитым писком.

Я вздохнула, но терпеливо согласилась.

Определённо. Определённо в этом веке есть своя изюминка.

Не во всём он, конечно, лучше моего. Грязь по дорогам — отвратительная. Сплетни — несусветные. Карета — трясёт. Искать партию — нервно. Корсет — пыточный инструмент.

Но, честно говоря, я бы не променяла этот век ни на что! Может только на центральную канализацию и душ, но это уже совсем другая история.

Конец.