Книга На червленом поле, страница 92 – Мария Воробьи

— Вы странствовали немало, – ответила ему я, – и, должно быть, обезумели в этих ваших странствиях. Или вы хотите сказать, что поговорили с каждым человеком, живущим на земле Божьей?

— Сначала я думал об этом. Но потом я понял, что за всю жизнь не смогу управиться. А еще начал слышать одинаковые ответы. Сначала я думал, что дело в том, что я спрашиваю недостаточно точно, но после узнал: часто дни людей повторны между собой. Я собрал все знания, которые мог, и теперь пришел к вам, благородная донна, потому что в своих странствиях я научился видеть людей, день которых отличался от обычного дня: у таких людей голова как будто опутана красной паутиной. Это очень идет вам, госпожа, и все же я должен спросить вас, что вы делали днем и вечером пятого февраля тысяча пятьсот пятого года, когда Сатурн был в страшном знаке Марса.

Я долго молчала. Молчал и он. Казалось, это молчание его не тяготит.

Тогда я сказала:

— Я была в своей башне, я читала и пряла, и ждала возвращения моего мужа, а больше ничего не случилось. Теперь, когда я ответила тебе, я запрещаю задавать вопросы о прошлом.

— Благородная донна, – сказал он мне, – ваше слово – закон для меня. Но мне приглянулся ваш двор. Позвольте мне остаться и жить при нем. Я искусен в гадании по звездам и многое знаю про яды. Я буду вам полезен, госпожа.

И я оставила его при своем дворе и не раз потом ловила на себе взгляд его маленьких, как бусинки, глаз.

Он был почтителен, он редко попадался мне на глаза, он прилежно кланялся мне, и все же его присутствие меня тревожило.

Я сказала ему однажды:

— Я сказала вам не все по поводу того дня. На его излете мой муж пришел ко мне в спальню.

Он все смотрел на меня бусинами глаз.

Я разозлилась и сказала:

— Вам нужно дальше объяснять? Вы развратник.

Он все смотрел, а я сорвала с руки перчатку и исхлестала его перчаткой по лицу. Ему было не больно. Он стоял молча. Потом я резко велела ему уйти, а сама смотрела и смотрела на перчатку. Она порвалась в том месте, где была прорезь для моего тяжелого перстня – перстня, в котором я всегда носила яд. Враги думали, что я носила яд для них, но я носила яд для себя. Я выросла в эпоху сражающихся герцогств, я видела слишком много страшных судеб и изощренных смертей, я не хотела войти в историю своей ужасной участью.

Перчатка моя никуда не годилась теперь, и мне было неприятно на нее смотреть. Я аккуратно сняла вторую и велела обе сжечь.

Во второй раз я нашла хрониста и сказала ему, перейдя на «ты»:

— Я сказала не все, но ты, должно быть, это понял. Слушай же меня внимательно: я не скажу тебе ни слова про то, что случилось той ночью. Но я спущусь к реке и прошепчу это рогозу, что там растет. Я сама срежу этот рогоз, сама выщиплю из него весь пух. Пух этот я зашью в маленькую подушечку. На этой подушечке ты будешь спать до тех пор, пока не увидишь то, что я не скажу тебе вслух. Потом ты бросишь ее в огонь. Ты понял?

Он кивнул мне, и мы так и сделали. Долго потом я не видела его и специально не искала, хотя любопытство глодало меня. Но я прождала месяц и вновь велела привести его ко мне.

— Я исполнил, как вы велели, о госпожа моя.

Но меня интересовало не это. Я и так знала, что он сделает ровно так, как я скажу.

— Я хотела спросить тебя еще. Что случилось в тот день? Что такого важного произошло, почему ты хочешь отметить именно его?