Книга Вепрь, страница 183 – Николай Иванников

Он снова подумал о Лизаньке Ливергант. Когда она выздоровеет, он увезет ее подальше отсюда и снова будет верно служить ей. А ее папаша… Для него у Ахмета тоже кое-что припасено. Хотя он ещё подумает, стоит ли он такого подарка. Ахмет вспомнил, как высокомерно говорил с ним Магистр, давая задание разыскать компакт-диск «Прелесть». Не объяснил ему как ровне, что от него требуется, какую систему задействует эта "Прелесть".

"Разберемся, — злорадно подумал Ахмет, — а потом и решим стоишь ли ты такого подарка, и кто вообще его стоит". Может быть, он, Ахмет, и есть тот единственный человек, который имеет право решать судьбу компакт-диска.

Ахмет пока не понимал, что именно находится в его руках. О том, для чего нужна «Прелесть», какое она имеет отношение к операции по захвату ядерных сил страны, какую роль в этом играет Магистр, Лизанькин папаша, о преступном синдикате «Конвент», которому была нужна эта программа, предназначенная для работы с так называемой системой "Судного дня", представляющей из себя целый арсенал ядерных космических сил страны, завязанных в единую сеть, он узнает позже. Пока же его интересовало лишь одно — месть за свою хозяйку.

Было около пяти часов утра, когда он подъехал к дому.

Он оставил машину у подъезда, стараясь не шаркать по ступеням, поднялся на третий этаж и открыл дверь квартиры своим ключом.

Едва переступив порог, он понял: что-то произошло. Кажется, не было ничего необычного, все как всегда: на кухне тихонько играет радиоприемник, в мойку монотонно капает вода, за стеной приглушенно кашляет соседка.

Но все равно что-то было не так.

Чересчур уж наигранным было это спокойствие. И этот запах…

Он повел носом — одеколон. Причем из настоящих, не польская бурда. Точно таким же, помнится, пользовался Владик Журавин, известный в Городе сутенер, но это никак не мог быть он. По двум причинам. Во-первых, делать ему здесь было абсолютно нечего, а во-вторых, его еще по весне обнаружили в собственной квартире, исполосованного бритвой. Но пахло от него всегда точно так же, как сейчас в квартире. Одеколон был редкий и очень дорогой.

Тихонько прикрыв за собой дверь, он расстегнул пиджак и заглянул в темноту зала. Хоть глаз выколи. Тогда он нащупал под ковром на стене выключатель и щелкнул им.

Порядок. Никто не задремал перед телевизором и не прячется в тёмном углу.

Погасив свет, он приоткрыл дверь в комнату сестры и слегка просунул внутрь голову.

— Эй! — позвал он шёпотом. — Анна Павловна, вы тут?

В ответ ни звука. Только слышно стало, как за окном озорно дунул ветер, поднял с земли пыль, закрутил ее и загудел в кленах. По карнизу очередью простучали первые мелкие капельки дождя.

Он прошел в комнату и включил свет.

Никого. Постель разобрана, одеяло откинуто и наполовину валяется на полу. А в остальном полный порядок. В целости и сохранности стоит на полке драгоценная Анькина коллекция рюмок, бокалов, фужеров, стопочек и чарочек — в общем, всего того, из чего может вливать в себя самые различные алкогольные напитки подросток пятнадцати лет от роду. Огромная куча книг, как и положено Анькиным вещам, раскидана по столу, все книги раскрыты, словно она пыталась читать их одновременно. Лица певцов и артистов, вырезанные из журналов, мило улыбаются со стен, и только серьезный Шон Коннери как будто пытается о чем-то предупредить. Однако ему это не удается — мешают границы собственного портрета.