Книга Память мёртвых на Весах Истины, страница 80 – Анна Сешт

На пиру было многолюдно, но даже в толпе Шепсет всегда с лёгкостью находила взглядом царевича. Невольно она залюбовалась им, тем как он держался с вельможами отца – почтительно и скромно, и вместе с тем величественно, как подобало его высокому положению. Огни выхватили его профиль, придавая какую-то нездешнюю красоту – словно статуя одного из древних правителей, рядом с которыми он однажды займёт своё место.

Неудивительно, что вокруг молодого Рамсеса всегда вились придворные дамы. Его внутренний огонь, спокойствие и рассудительность притягивали их, как яркая звезда. Вот и сейчас несколько девушек собрались вокруг – знатных, из родов, приближённых к Пер-Аа. И всем он уделял внимание, был учтив и обходителен. Кому-то дарил полуулыбку, кому-то – внимательный взгляд, а кому-то позволял обронить шутку, да такую, что на лице девицы вспыхивал лёгкий румянец.

Девушки, окружившие царевича, щебетали не замолкая, словно певчие птицы в садах его отца. Прекрасные, изысканные. Шепсет не могла слышать их разговор сейчас, но догадывалась, о чем идет речь, – по его улыбке, по их жестам. Молодой Рамсес, не прерывая беседы, словно почувствовал её взгляд из тени и посмотрел на жрицу. Их взгляды встретились на пару мгновений, и его губы тронула лёгкая улыбка. Та особенная улыбка – только для неё.

И снова он перевёл взгляд на кого-то из девушек, ответил ей, рассмеялся. Ему протянули чашу с вином.

Жрица Бастет, ученица самой Сенетнофрет. Шепсет узнала эту девушку, недавно прибывшую ко двору. Очаровательная и смелая, с изысканными манерами и грацией кошки, повсюду её сопровождавшей. Она смотрела Рамсесу прямо в глаза, что-то рассказывала, и тот внимательно слушал. Но стоило ей отвернуться, отвлечься на вопрос кого-то из придворных дам, как царевич снова посмотрел на Шепсет, едва заметно отсалютовал ей чашей и пригубил вина.

В следующий миг он уже снова смотрел на кошачью жрицу, которая передала ему шкатулку – видимо, ещё один подарок из храма Бастет, – но смотрел Рамсес на девушку немного скучающе, совсем не так, как на Шепсет.

И Шепсет знала: из всего сонма придворных девиц он выделял её, единственную, кто слышала его сердце, с кем можно было поговорить по душам.

Служанка осторожно тронула её за рукав драпированного калазириса, и жрица невольно вздрогнула, смутилась, что её застали за пристальным разглядыванием.

– Царевич просил передать тебе, госпожа, – тихо проговорила служанка и вместе с чашей вина вручила крохотный свиток, записку.

«Скучно с ними со всеми. Давай сбежим глубже в сад, когда совсем стемнеет. Развей мою тоску своими прекрасными искренними историями».

Шепсет спрятала записку в кулаке. В сильнейшем волнении она едва сумела сделать глоток вина, но сохранила привычное невозмутимое выражение лица.

Рамсес смотрел на неё, и та особенная улыбка снова тронула его губы, вспыхнула в глазах, прежде чем царевич, изобразив вежливый интерес, перевёл взгляд на жрицу Бастет, а потом ещё на кого-то из дам.

Кошачья жрица обернулась, глядя на Шепсет, вопросительно изогнула бровь. Подозревала о чём-то? Ревновала? Шепсет было безразлично: мысленно она уже была в саду с Рамсесом, где тени деревьев скроют их от посторонних взглядов.

* * *

Сейчас Шепсет смотрела в глаза той самой жрицы, не в силах поверить, что это и оказалась осведомительница Рамсеса. Вот так новость!