Книга Запретная. Моя, страница 130 – Элла Савицкая

Деревянной рукой наполняю стакан водой из фильтра, пока в динамике повисает тяжелое молчание.

— У тебя есть я.

— Не убедительно, Руслан.

— Даш…

— Ты позвонил только для этого? – беру стакан в руку и сжимаю.

Усталость такая сильная, что я едва держусь на ногах.

— Даша, тебе нельзя работать, – делаю несколько глотков, чувствуя, как вода тут же попадает в пустой желудок. – Я буду рядом. Обещаю. – строго и безапеляционно.

Я вздрагиваю, и вода протекает мимо. Стекает по подбородку на футболку. Возвращаю стакан на стол и вытираю губы.

Утыкаюсь взглядом в пятно на футболке. Оно расползается темной кляксой.

Внутри меня сидит маленькая девочка, которая задыхается от его слов, а я могу только выдавить:

— Я устала, Руслан. Спокойной ночи.

Сбросив звонок, прикрываю глаза.

Хочется снова стать той наивной Дашей, которая верила каждому его слову, но она спряталась так далеко, что ее кажется, не найти.

Подавив растущее давление в груди, отправляюсь в душ и спать.

Живот так и не перестает тянуть даже на следующее утро.

Второй рабочий день выдается не легче, чем предыдущий. Оборот товаров здесь просто немыслимый из—за того, что супермаркет находится около остановки в центре.

Приходится то и дело носится в дальний склад и выставлять товары в торговом зале, согласно планограмме.

Как хомяк в колесе бегаю туда—сюда, потому что притащить сразу ящик я не в состоянии, а Вова как на зло куда—то вышел. И попросить мне некого. Другие грузчики не расположены ко мне столь же дружелюбно. Они курят с Кариной и еще одной девушкой продавщицей, то и дело кидая в меня насмешливые взгляды.

И подходить просить их об услуге мне совершенно не хочется. Это как самолично дать повод для дальнейших обсуждений моей «слабой» личности.

— Даш, там банку со сгущенкой разбили, – кричит мне Ольга, – вытри, а то Марь Иванна выбежала по делам на час.

Черт. Только уборки мне не хватало.

Набрав в ведро воды, несу его в зал.

Капли вареной сгущенки разлетелись на приличный диаметр. Приходится сесть на колени, чтобы собрать все, не оставляя липких следов.

А когда я почти все доделываю, поднимаюсь и случайно цепляю проходящего мимо мужчину локтем.

— Извините, – оборачиваюсь на автомате и застываю.

Взгляд родных глаз сначала безразлично мажет по мне, как по пустому месту, а потом в нем появляется узнавание.

По моим плечам ползут холодные мурашки, а желудок стягивает в камень, пока папа внимательно рассматривает мое лицо, переводит глаза на тряпку в моих руках, цепляется за форму. Его губы кривятся в брезгливом выражении, а я не дышу.

Так и стою каменной статуей, позволяя ему от души насмотреться.

Только сердце гулко колотится и все тело словно наливается свинцом.

Я так и читаю на его перекошенных губах: Вот она. Моя дочь – радость и гордость.

И все это конечно в кавычках.

Ждать в моей ситуации от него чего—либо глупо, но я почему—то жду. Хотя бы слова. Услышать, что он соскучился. Что он жалеет о случившемся. Возможно, ему не позволяла гордость сказать это раньше, встретиться со мной. Но мои ожидания исчезают, когда он просто отворачивается и уходит.

Не сказав ни единого слова. Удаляется по проходу, заставляя меня глотать большими глотками воздух, потому что маленькими не получается.

И я вроде как ничего не ждала, но встреча с ним действует как невесть откуда взявшийся ураган. Меня накрывает, грудную клетку распирает, руки начинают дрожать.