Книга Агония, страница 108 – Оксана Сергеева

— Мы к ним вечером заедем. Поговорим. Если честно, мы пока с ними ничего не обсуждали.

— Понятно.

Вадим вернулся в комнату. По обсуждаемым вопросам и по виду Елены Ивановны он понял, что ее уже посвятили в суть произошедшего. Держалась она, кстати, молодцом. Его мать бы в такой ситуации причитала на всю квартиру, призывая на помощь всех святых. И не святых тоже. Сев около Регины, Вадик сжал ее руку и глянул взглядом: «ну вот, я же говорил, что все будет хорошо, а ты переживала».

— Вадим всегда так немногословен? — с улыбкой спросила мать. Она сидела прямо, не опираясь на спинку дивана, ближе к краю, чтобы в любой момент легко и быстро встать с места.

— Я вчера был красноречив, а сегодня мне Реня говорить запретила. Вот и молчу. Боится, видать, что сболтну лишнего, — серьезно сказал он.

— Вадим! Я же не это имела в виду! — Регина возмущенно уставилась на него. Но доля правды в его словах есть. Таким красноречивым, как вчера, Шамрай еще не был. Столько матов, сколько она от него вчера услышала, она не слышала за все время, пока они встречались.

— Можно разговаривать, да? Разрешаешь? — посмеялся он.

Елена Ивановна, глядя на них, еще раз улыбнулась. Глаза ее потеплели, видимо, беспокойство начало отпускать материнское сердце.

— Сколько на своем пути встречала таких нелюдей, а все равно людям верю, — снова вернувшись мыслями к ужасному поступку Влада, горько произнесла она. — Веришь же… когда он тебе в глаза смотрит и говорит… Елена Ивановна, я о Регине позабочусь, со мной она в безопасности, я же ее люблю, я же… веришь же! ай! — разочарованно махнула рукой. — Что теперь об этом говорить!

— Потому что Владик паразит, привыкший паразитировать на людских чувствах. На их ожиданиях, мечтах. Он говорит именно то, что от него хотят услышать, вот и все. Большого ума тут не надо, — спокойно сказал Вадим. — А что хочет услышать любящая мать? По-моему, это как белый день ясно. И не надо себя корить, он не достоин такого внимания с вашей стороны.

— Что ж оставим это все на его совести, — вздохнула женщина.

— Не надейтесь. Совести у него тоже нет, — безжалостно сказал Шамрай, и они схлестнулись взглядами.

Елена Ивановна молча смотрела на него. В ее глазах — знакомое ему штормовое море, в ее глазах — куча невысказанных вопросов. Но она не задала ни одного, лишь пожевала губами, растирая на них остатки светлой помады, перевела взгляд на какую-то точку на стене и решительно вздохнула, будто набралась недостающих сил.

— Давайте же, наконец, пообедаем.

— Не суетитесь, не стоит об этом беспокоиться… — начал было Вадим.

— Ты хочешь меня обидеть?

— Еленочка Ивановна, и в мыслях не было, — рассмеялся он ее добродушной строгости.

— Тогда не спорь.

— Понял, — улыбнувшись, отступил он.

За обедом разговор тек вяло и в основном на «околорейманские» темы. По-другому беседа никак не клеилась — все участники еще были полны впечатлений, нет-нет да вырвутся они резкими обличающими высказываниями.

Регина знала, что маме сейчас невероятно трудно. Она расстроена, огорошена новостями и разочарована собственными заблуждениями, но ей нужно быть сильной, потому что она не умеет быть слабой на людях. Ошибки прощают только молодости, зрелости ошибки не прощают. За ошибки в зрелости — клеймят. Мать еще долго будет переживать. Будет корить себя за доверие Владу, за то, что не разглядела в нем подлеца, что не уберегла дочь, что советовала не то и пропиталась пустыми надеждами, поверила пустым его обещаниям.