Книга Узел, страница 71 – Оксана Сергеева

— Я десять лет думал, что ты избавилась от нашего ребенка.

— Это не самая приятная тема для ужина.

Он качает головой:

— Ты же знаешь. Это не свидание. И мы тут не для романтики. Я просто хочу есть. И нам просто нужно поговорить.

— Да, верно, — картинно вздыхаю и откладываю вилку, — все-таки я отвыкла от тебя. От таких, как ты.

— Я тоже по тебе скучал, — улыбается он, — по твоему огню.

— Ой, какой там огонь… — усмехаюсь, но от этих слов по венам, кажется, побежал тот самый огонек. — Чувствую себя как выжатый лимон. Я знаю, что ты думал, Ник. Знаю.

— Не знаешь. Не знаешь ты, Настя, каково это — думать, что твоя любимая девушка сделала аборт. Уничтожила частичку тебя. Меня мучил только один вопрос: по-че-му? Спасибо, теперь можешь не отвечать, — говорит резковато.

— Приятно, что в этой ситуации ты еще сохраняешь чувство юмора, — слабо шучу я. — Пусть это звучит странно, но тогда я посчитала, что разумнее всего отпустить тебя без объяснений.

— Не сомневаюсь. Правда, ты забыла спросить, что об этом думаю я.

— Ты уже раз пострадал. Если бы с тобой снова что-то случилось, я бы не смогла жить с мыслью, что это произошло из-за меня.

— Мы об этом говорили, помнишь?

— Говорили. Помню. Послушай, — делаю паузу, концентрируя все его внимание на своих словах, — я согласна все обсудить, только давай договоримся не спорить о вещах, спорить о которых бесполезно и даже опасно.

— Как, например, то, что после всего этого ты продолжаешь поддерживать отношения со своими родителями.

— Этому есть объяснение.

— Какое?

Он смотрит на меня внимательно. Я замолкаю, чтобы перевести дыхание, и отвечаю после долгого и мучительно вдоха:

— Каждый раз, когда я их вижу, мне больно. Очень больно. Невыносимо. Но боль, это единственное, что у меня осталось от тебя. Это единственное, что все эти годы связывало меня с тобой. Я так и не смогла все обрубить… — последние слова падают почти неслышно.

— Я тебя понял, — с возмутительным спокойствием сообщает он.

— И все? — смеюсь я. Мое минутное уныние сменяется неожиданным весельем. — Я тебя понял? И все?

— Да. Теперь у тебя есть я, и можно прекратить это самоистязание. — Никита касается моей руки. Сначала поглаживает кончиками пальцев, потом крепко сжимает. Мне не нужны слова. Теперь нет.

— Раньше я частенько задумывалась… Она же моя мать, как она могла так поступить со мной? С нами.

— Зря задумывалась. Это вопрос не кровного родства, а всего лишь здравого смысла.

— Наверное, — киваю, соглашаясь с его веским доводом.

С этим трудно спорить. Да и не нужно. Мне уже давно все известно про мою семейку. Все ясно. Вряд ли родственнички смогут меня удивить. Отец совсем не предел мечтаний матери, поэтому она всю жизнь живет какими-то несбывшимися ожиданиями, компенсируя их чувством собственной значимости. Да, мать хочет быть значимой. Для всех. Для мужа, которого якобы только она сможет вытерпеть. Для детей, которые, чтобы заслужить ее любовь, должны быть слабыми и беспомощными. Потому что таких жалеют, таким помогают. А сильных не любят — с сильными конкурируют. Как признать, что твой ребенок умнее, сильнее? Что он хоть в чем-то тебя превосходит.

— Поехали домой? — предлагает Никита.

— Поехали, — соглашаюсь с удовольствием. Мне срочно нужна крепость. Я должна снова почувствовать себя в безопасности.