Книга Палитра счастья, страница 104 – Оксана Сергеева

— Буду, — только одно слово, но его было достаточно.

Lineage 09.12.2010 13:47» Просты слова, скрывающие суть… Lineage fima писал(а):

Открытая на первый взгляд, Эва оказалась недоступной для него. Как книга на иностранном языке. Языке, которого не знаешь … Вот она — книга, прямо перед тобой, открытая … Читай … Не можешь … А если переводить со словарем, исказишь суть … так и не поняв, где ошибся …

вот что видишь вокруг — один единственный мир, который лишь твой и для тебя, на твоем языке… для других этот мир недоступен и непонятен, он неизвестен несуществующим языком…

я не смогла пройти мимо, хорошо это или плохо, но это так…

* * *

Ей хотелось встать из-за стола и уйти. Нет, не уйти, — вскочить и убежать подальше. Как можно дальше от него, от того махрового цинизма, который лился из него сплошным потоком.

Тихий приятный ужин превратился в фарс. Есть совершенно расхотелось. Она ковыряла вилкой в салате, выбирая поначалу только куриное мясо, потом только болгарский перец, а потом и вовсе перестала замечать, что кладёт в рот, запивая всё белым десертным вином. Это был единственный верный способ протолкнуть что-то в себя и не подавиться.

А она была так рада, что он приехал сегодня рано. Минни как раз закончила возиться с ужином, как всегда балуя их кулинарными шедеврами.

…Оперлась на его плечи и спустилась вниз на несколько ступенек по стремянке, но не до конца, а остановившись с ним вровень.

— Видишь, я уже не подкрадываюсь.

— Да, — улыбнулась она довольно, — исправляешься.

— Дай-ка, сюда, — он осторожно забрал из её рук палитру и кисть, чтобы не замазаться в краску.

Обняв его, почувствовала, как душа её наполняется теплом, а тело привычным трепетом.

— Пойдём ужинать?

— Пойдём, — она кивнула, но он не стал снимать её со стремянки, а так и стоял, обнимая.

А ей не хотелось спускаться, хотелось постоять так ещё пару минут, насладиться моментом единения и близости, которые для них уже стали драгоценными. После того совещания, которое довелось наблюдать Эве, Ян стал приходить поздно. Слишком поздно. Бывало, что она засыпала, так его и не дождавшись.

Ей пришлось сменить свой обычный рабочий режим, потому что два раза он устроил ей разнос, когда проснулся среди ночи и обнаружил, что её нет в постели, в то время как она полуголая усердно выписывала штрихи на стене.

Разнос — довольно громко сказано, потому что он всего-навсего стянул её со стремянки и утащил в спальню, попутно сообщая, что его не волнуют её «малевалки» и ночью она должна быть рядом с ним. Наравне с «малевалками» его также не волновало, когда именно её посещает вдохновение, да и на картину ему вообще уже наплевать.

Второй раз, когда он посреди ночи застукал её в гостиной с кистью и красками, она не стала дожидаться, когда он к ней подойдёт, а быстренько всё бросила и помчалась обратно в постель. Таким образом, почти семейным советом, было решено, что спать она будет ночью, а писать днём.

А сейчас его слова хлестали как пощёчины, жестокие и ощутимые.

Кто из лириков придумал говорить, что от любовных страданий рвётся сердце? Значит — они не знали, что такое испытывать боль, потому что орган, который сейчас отказывался работать — её лёгкие. Сплошная ирония, но именно лёгкие свернулись в груди в больной клубок, не давая возможность глотнуть воздуха.