Книга Ты у меня одна, страница 50 – Оксана Сергеева

Перед тем как выйти из ванной, обернулась большим полотенцем, хотя на ней были бюстгальтер и трусики. Прикрыла почти голое тело не от стеснения, а в надежде, что так попытка добраться до гардероба и наконец одеться окажется успешной. Точного времени, к которому нужно приехать к Радченко, не обговаривалось, но они с Ванькой явно будут последними.

Алёна вернулась в спальню, открыла дверцу гардеробной, щелкнула выключатель и, уперев руки в бока, замерла в раздумьях.

— Ну-ка, дай я посмотрю, а то ты снова на себя какую-нибудь хрень наденешь, — Ваня отбросил планшет, с которым валялся на кровати, и, потеснив Алёну, стал бесцеремонно шарить по вешалкам с одеждой.

— Когда это я на себя хрень надевала?

— Вчера.

— Как это хрень? Тебе же понравилось это платье.

— Понравилось. Но если оно мне понравилось, это еще не значит, что платье не хрень. А так, да, мне эта хрень понравилась.

— Ваня, а ты материшься? — спросила она. Ей вдруг пришло в голову, что она ни разу не слышала, как Шаурин матерится. Ни в голос, ни шепотом, ни сквозь зубы. Никак. «Хрень», как и утреннее «ни хрена», он произносил очень мягко и урчаще. Оттого не слышалось в словах негатива. Так матерятся маленькие дети, которые не знают значения слов и, произнося их, не придают голосом нужного акцента, оттого в их устах маты звучат по-доброму.

— Нет, — сразу ответил Шаурин и почему-то не удивился ее вопросу.

— Почему? — в свою очередь, удивилась она.

— В смысле – почему?

— Все матерятся. Я вот знаю все ругательные слова и их производные, и матерюсь, когда не могу сдержать эмоций.

— А я не матерюсь, волю тренирую. Сказал: ни хрена, считай – выругался матом.

Алёна закусила губу, чтобы не расхохотаться в голос, потому что вспомнила разговор с Викой, после первой встречи с Шауриным.

— А пиво пьешь? Я вот не видела, чтобы ты пиво пил.

— Нет. И пиво я не пью. Вообще. У меня от него голова болит. Дико просто. Поэтому пиво я не пью.

Алёна развеселилась и сложила руки на груди:

— Ванечка, ну ты у меня точно Божество. И как тебя только угораздило связаться с таким несовершенным человеком, как я. Я и пиво пью, и матерюсь…

— Вот сам не знаю. Нашел себе занозу. Это все та официантка виновата. Облила меня, я так и знал, что ничего хорошего после этого меня не ждет. Это чё? — вытащил из шкафа цветастый сарафан.

— О, это мой новый сарафанчик, я его пару раз всего надевала. На работу.

— Его? — изобразил на лице пренебрежение. — Ты в этом ходишь на работу? Это же цветочная поляна.

— Да. И в этом, — показала ему бледно-розовую блузку с рукавами фонариками и бантиками на кокетке.

Он, будто примеряя, приложил вешалку с блузкой к ее груди и посмотрел критически:

— Я б тебя сразу уволил. Доктор, ты ж серьезный человек. А это детский сад какой-то.

— Ты правильно говоришь. Детский сад. Я же с детками работаю, потому должна выглядеть так, чтобы деточки мне доверяли. Они же от меня разбегутся и плакать начнут, если я приду в строгом костюме и в очках. Потому я одеваюсь так, чтобы им нравилось: просто, ярко, иногда по-домашнему, иногда косички заплетаю.

— Ну если так, то ладно. Я ж не знаю вашей специфики. Принимается. Зачет тебе по рабочему гардеробу.

— Сложная у нас специфика. Очень сложная. Работаешь с детьми, а в результате все равно выходишь на родителей, — задумчиво сказала она. — Так, чего ты тут залип? Ну-ка, Твою-Мать-Величество, подвинь-ка свою королевскую задницу дай пройти, — шлепнула его по мягкому месту.