Книга Удиви меня, страница 81 – Наталья Юнина

Самое противное то, что сейчас я сгораю не только от стыда за свое поведение, но и от колоссального уничтожения собственной самооценки. Оказывается, быть отвергнутой — поганое чувство. Сейчас же, уже с более ясной головой можно все проанализировать. Хотя по сути только гадать. То ли моя обнаженная грудь целиком оказалась некрасивой, то ли отдельно соски. Может вообще она расплющилась, когда я лежала и она выглядела как… коровья лепешка? В принципе может быть. Хотя грудь у меня стоячая, чего ей в стороны разъезжаться? Но с другой стороны, я себя голой и лежачей не видела. Стоять-то они может и стоят, но не лежа. Надо обязательно дома сфотографировать свою грудь обнаженной, причем лежа, ну это если я доберусь до дома, а не сдохну раньше от отчаяния. А может Алмазова смутила разница в размере левой и правой груди. Ну да, левая немного меньше, чем правая. Но они у всех разные. Нет на свете симметричной груди. А может дело в пупке? Ну он реально у меня некрасивый. Какой-то выпяченный и большой, как вторая вагина. Ну ладно, полувагина. А может дело в родинке над соском? Коричневая и выпирает, не всем такое нравится. А может все же проблема в принципе в моих сосках? Маленькие? Большие? Втянутые? Вытянутые? Сама не знаю зачем, но нащупываю сосок. И нет, не свой — Алмазовский. Хочется сжать его со всей силы. Безумно хочется сделать ему больно и плохо за то, что продинамил меня. Лежи теперь и накручивай себя, что с моим телом не так. А еще очень хочется отмотать время на двадцать четыре часа назад и не приходить к нему в квартиру. И надо бы как-то открыть глаза и оторвать свою наверняка отекшую морду от Алмазовской шеи. И прекратить водить рукой по его груди. Что там вообще забыла моя ладонь? Соски, блин, еще чужие трогать.

С неимоверным усилием разлепляю глаза и пытаюсь приподнять голову.

— Двенадцатый час. У меня рука, кстати, затекла. Пора вставать, — смотрю на улыбающегося Алмазова и не знаю, что вымолвить в ответ. Может притвориться немой? Но лучше все скинуть на амнезию от токсического воздействия алкоголя. — Как ты себя чувствуешь?

Вместо ответа перекатываюсь на спину, освобождая Алмазова от своего веса и снова закрываю глаза. Хочется умереть. Да, точно. Только умирать, не попросив прощения у мамы — так себе перспектива. Черт, двенадцатый час! Что вообще обо мне думает мама с папой?!

— Полина?

— Все прекрасно. Можно притвориться, что я ничего не помню? — вновь открываю глаза, попадая взглядом на склонившегося ко мне Алмазова.

— Можно было до твоего вопроса. Ну и лицо сделать другое, тогда да. А так — момент упущен. Голова болит?

— Ммм… кажется нет. Немного тяжелая. И подташнивает.

— Давай вставай и принимай прохладный душ, станет чуть легче. Я пока поджарю яичницу.

— Какую яичницу?! Я мало тебе квартиру облевала? Еще хочешь?

— У тебя пустой желудок, тебе надо поесть и заставить заработать свой организм. Все, даю тебе десять минут на душ, пять на раздумья. Твои трусы в сушилке, в этот раз не забудь их натянуть.

— А почему я опять без белья?! — задаю резонный вопрос, наблюдая за тем, как полностью голый Алмазов встает с кровати и натягивает на себя трусы. Хорошо хоть ко мне задницей повернут, запал прошел и его хозяйство видеть уже хочется не так сильно. Хотя хочется, чтобы узреть там огрызок от яблока и уколоть как можно сильнее. Еще и посмеяться над размером. Нет, не так. Распалить и остановиться. Пусть комплексами обрастет, зараза. Око за око. — Я точно помню, что ложилась спать в футболке и трусах, — возвращаюсь к интересующему меня вопросу, скользя взглядом по спальне.