Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
Тревога во многих стихах Цветаевой зачастую присутствует, но не по поводу своей судьбы. А она все равно оказалась очень печальной. Вскоре после начала войны, в 1941 году, Цветаеву отправляют из Москвы в эвакуацию – в городок Елабугу (это в Татарстане). Собираться в отъезд ей помогал Борис Пастернак, с которым были не просто теплые отношения, а, вероятно, более того. Он (как рассказывал К. Паустовский) принёс верёвку, чтобы перевязать чемодан, и пошутил насчет ее прочности: «Веревка все выдержит, хоть вешайся». В Елабуге, доведенная до отчаяния обстоятельствами жизни, отсутствием средств к существованию, Цветаева на этой веревке и повесилась, приладив к гвоздю, вбитому в стену чулана приютившего ее дома. Кладбище, где похоронили Цветаеву, известно, а вот могила затерялась среди прочих, до сих пор никто не знает, в каком углу погоста ее искать. Памятник Цветаевой там поставили на условном месте. Вот вам и Пастернак, предостерегавший других, чтобы не пророчили и не предсказывали смерть! Неудачная шутка обернулась бедой, сбылась. Он сильно переживал. Мало кто сейчас вспомнит блиставшую в свое время поэтессу Серебряного века Мирру (Марию) Лохвицкую (1869–1905). Ее стали забывать уже вскоре после ухода из жизни. А прежде Петербург зачитывался ее стихами и вовсю судачил о ее романе с известным поэтом Константином Бальмонтом. Она была замужем и жила с мужем под одной крышей, он женат, и без скандала обойтись никак не могло. Он и разразился. Бальмонт бежал из Петербурга, а Мирра стала постепенно угасать и как поэт, и как здоровый человек. Считать ли предсказанием вот эти строки Лохвицкой? Я хочу умереть молодой, Не любя, не грустя ни о ком; Золотой закатиться звездой, Облететь неувядшим цветком. Я хочу, чтоб на камне моем Истомленные долгой враждой Находили блаженство вдвоем… Я хочу умереть молодой! Схороните меня в стороне От докучных и шумных дорог, Там, где верба склонилась к волне, Где желтеет некошеный дрок. Чтобы сонные маки цвели, Чтобы ветер дышал надо мной Ароматами дальней земли… Я хочу умереть молодой! Не смотрю я на пройденный путь, На безумье растраченных лет; Я могу беззаботно уснуть, Если гимн мой последний допет. Пусть не меркнет огонь до конца И останется память о той, Что для жизни будила сердца… Я хочу умереть молодой! 1904 г. (?) Предсказание ли это? Умерла Лохвицкая в 35 лет, не юной, конечно, но действительно по нашим меркам еще молодой (хотя по меркам того времени 35 – это уже было много). У Лохвицкой тут скорее не предсказание, а понимание неумолимой развязки – стихотворение написано где-то за год до ухода. У нее прогрессировала тяжелая форма туберкулеза, болезнь эта в то время практически не вылечивалась (вспомним Чехова, которого тоже погубила чахотка). У Мирры не было шансов. В своем повествовании-расследовании о предсказанном уходе поэтов я не стал делать отдельную главу о Лохвицкой. И еще ряд пиитов, строчки которых, кажется, ложатся в тему, останутся «за кадром», поскольку крайне скуден материал для исследования, как, например, в случае с воронежским поэтом Алексеем Прасоловым (1930–1972). Это большой, очень глубокий поэт, которого высоко ценил и печатал в «Новом мире» Твардовский. С непростой судьбой: ребенком побывал под немцами, сидел по пьяному делу в тюрьме, откуда тот же Твардовский его вытащил; пил горькую, работая в газетах; и еще тяжелая болезнь легких – туберкулез. Прасолов не захотел дожидаться предстоящей операции. Покончил с собой 2 февраля 1972 года в своей воронежской квартире на улице Беговой. Вот строки, написанные им предположительно за год до ухода: |