Книга Разбитое небо, страница 81 – Кэтрин Коулc

— Я должна была. Я пыталась придумать, как…

Он снова сжал мою руку.

— Но теперь ты рассказала. И мы во всем разберемся. Только мне нужно увидеть эти письма.

Рэмси

Стены гостевого домика словно сдвинулись ближе, чем днем. Воздух стал теплее и тяжелее. Я хрустнул шеей, глядя на Хэдли и Калдера, стоявших с Шайло на кухне. Хэдли протянула ей чашку чая и что-то сказала, но я не расслышал. Шайло кивнула, и я заметил, как она поморщилась от этого движения.

Ей нужно было отдохнуть, но я понимал, что в ближайшее время этого не случится. Напряжение между лопатками немного отпустило, когда она направилась к дивану. Хэдли и Калдер пошли следом. Я не сводил глаз с Шайло, пока она осторожно устраивалась на угловом диване. Кай лег на пол рядом с ней.

Хэдли приглушила свет в гостиной, и напряжение вокруг глаз Шайло едва заметно ослабло. Беккет вернулся домой к беременной жене, но строго велел мне этой ночью будить Шайло каждые три часа. Просто на всякий случай.

Когда Шайло сделала глоток чая, я снова повернулся к Хейзу. За годы работы в полиции он явно довел свою непроницаемую маску до совершенства. Но я все равно видел проблески настоящих эмоций.

Он был раздавлен.

На обеденном столе лежало столько писем, что их невозможно было сосчитать. Каждое уже убрали в пакет для улик. Но в коробке, которую Шайло достала из спальни, оставалось еще больше.

Меня выворачивало от мысли, что она спала рядом с этой коробкой мерзости. Что голос Ховарда Кемпера всегда был так близко. Не понадобись эти письма Хейзу, я бы сжег каждое к чертовой матери.

Я не хотел читать эти слова, но они сами бросались в глаза.

Береги себя чистой для моего мальчика. Однажды ты станешь его.

Ты заплатишь за то, что сбежала от семьи, которую я пытался тебе дать.

Я прощаю тебя. Ты не ведаешь, что творишь.

Степень безумия менялась от письма к письму. Некоторые были откровенным бредом. Другие звучали так, будто их писал обычный друг по переписке. Ховард рассказывал, какие книги читает и насколько отвратительно кормят в тюрьме.

— Как она могла жить с этим и никому не сказать? — едва слышно произнес Хейз.

Я сильнее сжал спинку стула.

— Потому что ее сила почти нечеловеческая.

Он оторвал взгляд от писем и посмотрел на меня.

— Я все чаще это замечаю.

Его слова вызвали во мне вспышку раздражения. Семья Шайло слишком долго принимала ее молчание за слабость.

Я выдохнул, заставляя себя успокоиться. Они ошибались не потому, что им было плевать. Любому было ясно, как сильно они любят Шайло.

Я отодвинул стул и сел.

— Вы должны позволить ей самой сражаться. Попытки оградить ее от всего только вредят.

На щеке Хейза дернулась мышца.

— Знаю.

Напряжение в плечах отпустило еще немного.

— Но это наверняка чертовски трудно.

— Знаешь, каково это — винить себя в том, что чья-то жизнь разрушена?

Я резко вдохнул.

Он понятия не имел, насколько хорошо я это знал.

Я мог промолчать. Или протянуть ему руку и дать понять, что он не один.

Я всмотрелся в его лицо. В нем не было ни капли той холодной безразличности, которую я видел у полицейских, отправивших меня за решетку.

— Каждый день после того, как отчим убил мою мать. Я думал, все ли было бы иначе, если бы я просто рассказал учителю, что происходит дома. Если бы сумел снять его на камеру и отнести запись журналистам. Меня преследовали миллионы разных «а что, если».