Книга Братья, страница 24 – Алёна Шахнина

Я была противна сама себе. Я ненавидела эту жизнь и себя я тоже ненавидела. Потому что не умела просить и принимать помощь, потому что всегда пыталась справиться в одиночестве. И никогда у меня это не получалось.

И я остановилась. Пару секунд помешкала и обернулась.

— У тебя есть мяч? — спросила я.

— В институте можно взять, — сказал Матвей и подошел ближе.

— Поиграешь со мной?

— Идем.

Он не брал меня под руку, не толкал в спину. Матвей просто шел рядом, пока я давилась слезами. Пока пыталась успокоиться, до боли кусая губы. Я не хотела, чтобы меня видели такой: слабой, болеющей, униженной. Я не могла показать свою слабость, потому что меня гарантированно растопчут после этого. Но мне жутко хотелось реветь в голос, надрывая горло. Так сильно, что болело в груди.

Детдом не сделал меня сильной. Он научил прятать свою слабость.

Я осталась на уличной площадке дожидаться Матвея с мячом. Уткнулась взглядом в землю и считала про себя до ста. Потом в обратном порядке. И каждое число запечатывало слезы назад, закрывало их в тот бункер, что был специально приготовлен для всех моих уязвимостей.

Я давно не плакала. Так, чтобы по-настоящему выплеснуть все эмоции. Могла позволить лишь пару слезинок на встрече с братом, но быстро успокаивалась. И эта чаща уже давно переполнена, готовясь взорваться в любой момент. Но для этого мне нужно было место и одиночество, где бы я смогла порыдать, покричать и опустошить себя.

— Играем или просто покидаем? — спросил Матвей, выдергивая меня из мыслей.

— Играем, — выдохнула я и тут же заняла позицию на поле.

Мы бегали по полю, и прохладный ветер остужал разгоряченную кожу. Я выплескивала злость на мяч, стараясь загонять себя. Но легче не становилось, потому что Матвей жалел меня. Я чувствовала его жалость и то, как он аккуратно отбирает мяч. Это была не игра. Не та игра, какая была нужна мне для моей ярости. Это была жалкая попытка успокоить меня физической нагрузкой, но злила еще больше. Я толкалась, я показывала, что готова к настоящей игре, а он не реагировал. Удерживал от падения, не сопротивлялся моим порывам и был настолько аккуратным, что хотелось пнуть его, чтобы расшевелить.

И я сдалась. Бросила мяч, подошла к Матвею и схватила его за ворот футболки.

— Не надо меня жалеть, — прошипела я. — Только не ты, Матвей, и не сейчас! Если ты хочешь мне помочь, увидь во мне равного противника, а не жалкую девчонку.

— Насть… — попытался сопротивляться он.

— Либо ты играешь по-настоящему, либо проваливай! Мне не нужна твоя жалость!

Я смотрела в его глаза и тяжело дышала, пытаясь докричаться. Пытаясь дать ему понять, что только через силу и боль я могу почувствовать себя живой. Готова падать, разбивать руки и колени, но это единственный способ справиться с собой, со своей агрессией. Я знала, что мне нужно сейчас, знала, как подавить гнев и вернуть себе человеческий облик.

Матвей кивнул. Я разжала пальцы и отпустила его футболку — испачканную и помятую от моих рук. И мы начали играть. По-настоящему, на равных. Он, конечно, был сильнее физически и обходил меня по очкам, но мы играли без жалости. Толкались, я падала, валялась в пыли, сдирала кожу на ладонях, но вставала и продолжала. Это была не просто игра. Это был бой моей ярости с равным противником. Гнев, ненависть боролись с силой и ловкостью Матвея. А я пробуждалась. Я чувствовала каждую царапину, каждую ссадину и синяк на ногах. И мне это нравилось. Матвей был безжалостен и методичен, он заставлял меня не просто бегать по полю, а думать, предугадывать его шаги. Заставлял прыгать так высоко, как я не прыгала никогда.