Книга Хайноре. Книга 1, страница 30 – Рика Иволка

Северянин поднялся с постели в одной рубахе и без портков, Нора покраснела и отвернулась, пока тот, кряхтя, одевался.

— А сейчас надо бы откушать. Что у них там на утро готово, смотрела?

— Парочка хорошо прожаренных убийц.

Нора вскрикнула от неожиданности — на пороге их комнаты стоял высокий одноглазый человек и неприятно кривил рот. Северянин схватился за стул:

— Ты кто?

— Капитан корабля. Что, не похож?

Не очень-то, подумала Нора. Она может мало что в жизни понимает, мало что знает, да и видела тоже мало, но капитаны вроде бы не носят кожухи с военными нашивками и такие тяжелые мечи тоже не носят…

— Не противься, Лис, — из-за спины капитана вышел Топор, и у Норы мурашки пошли по телу, как от холодного касания ножа. — Лишнее это.

— Ах ты! — взревев, рыжий грянул стулом о пол, а потом потряс зазубренным пеньком. — Сука ты продажная, Топор…

— Ну тихо, не ори ты так, скандалист, — нахмурился тот. — Так всем лучше будет, вот увидишь.

— Падаль…

— Ну будет вам, милые, не ссорьтесь, — встрял одноглазый, поглаживая рукоять меча. — Время поджимает, корабль с пристани уходит, девки платочками машут. Идем, Лис. И жену свою не забудь. Для нее на моем корабле тоже местечко найдется.

Телега тряслась и подскакивала на каждой кочке, как старая колченогая телка. Хайноре билась головой о прутья, и каждый раз тихо ойкала.

— Долго еще до вашей крепости?

Щербатый возница бросил на них косой смеющийся взгляд.

— А чего тебе? В темницу не терпится, урод?

Северянин плюнул в его сторону, тот возмущенно дернулся, а сидящий на запятках одноглазый постучал рукоятью ножа по прутьям клетки.

— Поласковей, псина, — Он был самый жуткий из всех, с опущенной пустой глазницей, пухлыми губами и квадратной челюстью — кулаком по ней треснешь, без кулака останешься. — С благородным господином разговариваешь.

Северянин осклабился:

— Этот-то благородный? Срань деревенская. Небось мать его в нужнике выплюнула.

— Конечно, благородный, — невозмутимо заявил одноглазый, отрезая себе яблока и укладывая его на противно вспухший язык. — Эй, Шмыга, как тебя Сахорная Ягодка тогда назвала? Господин гвардеец?

Возница загоготал на весь большак, так что птицы перепугано слетели с ближайшего дуба.

— Ой дура, — смеялся он, — Но роток у ней умелый…

— Вот и я к чему, такая мудрая женщина уж что-то смыслит в вопросах чести, — одноглазый снова посмотрел на северянина. — А вот пастухов убивать это совсем не благородно.

Рыжий снова сплюнул. Он всю дорогу пытался разозлить их, поддеть как-то, за больное ущипнуть, и если возница вспыхивал и огрызался, то этот жуткий надзиратель был спокоен, как мертвец. И взгляд такой холодный, даже когда издевался и насмехался над ними, и не улыбнулся ни разу… Ох, что же с ними теперь будет… Говорила же ему! Говорила! Чуяла подвох! А он не слушал, пил со своим «братом», байки травил, шутки шутил… пока тот их без стеснения Вирхе продавал… Их было пятеро, этих вояк, и все как на подбор будто из ярмарочного зверинца сбежали. Правильно тятька говорил, парни из бригады сущие разбойники, наряженные в гвардейские доспехи. У них только один толковый мужик на всех — начальник.

— Девку хоть отпусти, чего она вам? Я ее в заложницы взял, она не повинна.

— Это пусть начальник решает, кто повинен, а кто святый небожитель, — отмахнулся одноглазый.